Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Ведь наука, в отличие от религиозной или философской догмы, в свете новых обстоятельств всегда подвержена ревизии. В сущности, наука находит подтверждение теориям, подвергая их проверкам, в результате которых они могут быть объявлены ложными. Невозможно доказать научную теорию, цитируя какой-либо непогрешимый текст или агрессивно утверждая ее. Но именно так поступал Ленин и полагал, что все должны следовать его примеру. В своем труде «История русской философии» В. В. Зеньковский отмечал, что «все, что “соответствует” позиции диалектического материализма, укрепляет ее, – приемлется без оговорок; все, что не соответствует, отбрасывается только по этому признаку»[801]. Какой бы ни была эта форма мышления, научной ее назвать нельзя.

Валентинов (и другие) удивлялся тому, что Ленин не следил за исследованиями в тех областях, о которых писал. Постановив, что экономика должна подчиняться исключительно правительственным указам, он понятия не имел о «маржинальной революции», идея которой возникла приблизительно во время рождения Ленина в 1870 году и которая считалась ключевым понятием, делающим возможным существование современной экономической мысли. Когда Валентинов указал на ошибки или противоречия в «Капитале» Маркса, Ленин занес его «в стан врагов»[802].

Безошибочный метод Ленина

Советские мыслители хвалили сочинение Ленина об эмпириокритицизме за то, что оно открыло совершенно иной способ оценки идей той или иной дисциплины. Этот новый метод зависит от мировоззрения теоретика, точнее, является его логическим следствием.

Используя старые методы, марксистский теоретик Георгий Плеханов доказал несостоятельность эмпириокритицизма при помощи внутреннего теоретического анализа так же, как физик мог отвергнуть теорию на основании стандартных дисциплинарных критериев. Ленин же продемонстрировал совершенно иную безошибочную процедуру: смотреть на проблему глазами «партийности», пожалуй, ключевого понятия советской философии. Не нужно знать физику или химию, чтобы увидеть необоснованность физической или химической гипотезы. Наоборот, необходимо осмыслить ее последствия для партийной программы, что и делал Ленин, указывая на реакционные последствия эмпириокритицизма. Если то или иное предположение не соответствует партийной линии, значит, оно ошибочно. Именно поэтому Политбюро могло выносить решения по естественно-научным проблемам. Этот метод действовал безошибочно не по причине таинственной способности членов Политбюро распознавать реальность, а потому, что верность теории определялась ее партийностью. Мысль, будто партийную доктрину можно проверить какими-либо внешними критериями, была реакционной и, следовательно, ложной. Эмпириокритицизм и «резонанс» обязательно ошибались, поскольку служили не тем классовым интересам.

Официальная советская философия полагала, что буржуазные мыслители уверены, будто истина зависит от эмпирических фактов. Но, как объяснял Маркс в своих «Тезисах о Фейербахе», «созерцательная» философия (даже материалистическая) заблуждается, потому что «рассматривает чувственность не как практическую деятельность …. Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[803]. Идея верна не потому, что соответствует «объективным» фактам, а потому, что дает правильный результат, и для советских ученых правильными результатами были те, которых хотел пролетариат, то есть Коммунистическая партия Советского Союза (КПСС). Как для католиков папа римский является представителем Бога, так и для диалектических материалистов КПСС была олицетворением Истории. И в то время как папа римский считался непогрешимым, только когда говорил с кафедры исключительно о богословских вопросах, КПСС считалась непогрешимой во всех вопросах, поскольку олицетворение Истории не может заблуждаться.

В своей речи «Задачи союзов молодежи» Ленин объяснил, что большевики должны считать этическим и научным лишь то, что помогает «борьбе против эксплуататоров», то есть продвигает интересы партии[804]. То, что служит партии, является истиной. Когда один психолог, чьи теории были отвергнуты как противоречащие партийной программе, возразил, что они основаны на экспериментальных изысканиях, ему ответили: «Эта теория (даже если она и подтверждена экспериментально!) методологически извращена и ведет к вредоносной деятельности»[805]. Следование фактам без оглядки на теорию Ленин называл «хвостизмом», что означало плестись в конце вместо того, чтобы возглавлять. Так, известный советский ученый, занимавшийся работой с умственно отсталыми детьми, был обвинен в «арифметическом хвостизме, страшной панике перед “объективными фактами” без партийной прозорливости и бдительности в подходе, без попыток разработать научную систему на диалектической основе»[806].

Но что же происходило, когда одобренная теория не приносила ожидаемых результатов? Что, если экономическая программа не способствовала росту производства или же теория развития растений Лысенко не помогла прогрессу сельского хозяйства? Поскольку теория не могла быть ошибочной, все это объяснялось саботажем, предательством или шпионажем. Саботаж был не просто юридическим и политическим преступлением, а эпистемологической категорией, являвшейся неотъемлемой частью большевистской теории знания, которая объясняла несбывшиеся ожидания. Жители Запада выражали недоумение по поводу нелепых обвинений, выдвигаемых техническим специалистам: неужели кто-то мог верить, что ошибки метеорологов представляли собой саботаж в целях порчи урожая, или что астрономы являлись террористами, потому что продвигали не соответствующую марксизму теорию солнечных пятен?[807] Но если взглянуть на ситуацию с точки зрения марксистско-ленинской партийности, эти выводы окажутся практически неизбежными.

Когда в пьесе Эрдмана «Самоубийца» Серафима застает Егора, подглядывающего в замочную скважину за женщиной, он объясняет это так:

«Егорушка. Я на нее, Серафима Ильинична, с марксистской точки зрения смотрел, а в этой точке никакой порнографии быть не может.

Серафима Ильинична. Что ж, по-вашему, с этой точки зрения по-другому видать, что ли?

Егорушка. Не только по-другому, а вовсе наоборот. Я на себе сколько раз проверял. Идешь это, знаете ли, по бульвару, и идет вам навстречу дамочка. … И такая исходит от нее нестерпимая для глаз красота, что только зажмуришься и задышишь. Но сейчас же себя оборвешь и подумаешь: а взгляну-ка я на нее, Серафима Ильинична, с марксистской точки зрения – и… взглянешь. И что же вы думаете, Серафима Ильинична? Все с нее как рукой снимает, такая из женщины получается гадость, я вам передать не могу. … Я на все с этой точки могу посмотреть. Вот хотите сейчас, Серафима Ильинична, я на вас посмотрю?

Серафима Ильинична. Боже вас упаси!

Егорушка. Все равно посмотрю»[808].

Наука как суеверие

Что же служит основанием для утверждения о непогрешимости? В век беспрекословной веры священное откровение исключает ошибку. Сказанное Богом не является всего лишь личным мнением. «Святой Дух – это не скептик, – писал Лютер вечно сомневающемуся Эразму, – и начертал Он в наших сердцах не сомнения да размышления, а определенные убеждения, которые вернее и крепче самой жизни и всяческого опыта»[809].

В светской жизни зачастую именно «наука» гарантирует непогрешимость. С тех пор как Ньютон продемонстрировал, что поразительно сложные движения планет можно объяснить четырьмя простыми законами, бесчисленные «моральные ньютонианцы», как называл их историк Эли Галеви, утверждали, что именно они сделали то же самое для общества[810]. Гельвеций, Бентам, Кант, Спенсер, Маркс,