Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

7. Утопизм: идеальное общество, где «бедных не будет … и все будут … счастливые», является не просто воображаемым, а неизбежным[825]. В «Что делать?» Чернышевский предполагает, что это случится уже через несколько лет.

Иными словами, все вопросы, ставившие в тупик мыслителей прошлого, не только решаемы, но решить их можно с легкостью. «Вопросы чрезвычайно легко разрешаются несомненным образом при первом прикосновении к ним могущественных средств научного анализа». Мы больше не смотрим на мир, как сквозь мутное стекло. Вопрос о социальном зле «разрешается столь легко, что даже и не может быть назван вопросом: он сам в себе уже заключает полный ответ»[826]. Почти сразу же эта «наука» стала практически обязательной: сомневаться в ней означало перестать причислять себя к кругам интеллигенции.

Ненужный совет

Высокомерие, с которым Чернышевский продвигал свои неубедительные аргументы, раздражало многих более глубоких мыслителей. Он не понимал, что никакой эксперимент не сможет никогда определить детерминизм (или индетерминизм). Детерминист может доказать, что тот или иной результат является предсказуемым, но главное положение детерминизма заключается в том, что предсказуемо в принципе все, в то время как один обратный пример способен это опровергнуть. Демонстрация предсказуемости процесса или процессов не способствует упрочению доказательства. Та же самая логика применима и к индетерминизму: любое случайное событие может быть вызвано какими-то неизвестными законами. Достоевский предполагал, а Уильям Джеймс утверждал, что от темперамента зависит, станет человек детерминистом или индетерминистом[827].

Критикам также было ясно, что Чернышевский противоречил сам себе. Говоря словами автора, просвещенный герой романа «Что делать?» утверждает, что человеком «управляет только расчет выгоды», однако если люди лишь время от времени руководствовались этим принципом, как человеческое поведение могло быть предсказуемым с научной точки зрения? Но уже через предложение он заявляет, что бескорыстное «возвышенное чувство, идеальное стремление – все это в общем ходе жизни совершенно ничтожно перед стремлением каждого к своей пользе»[828]. Но это «ничтожное» исключение опровергает категоричный закон столь же уверенно, как и более значимое, и как одно крохотное чудо опровергает железный детерминизм.

В этом отрывке из «Что делать?» одно предложение отрицает свободу воли, а другое – утверждает возможность выбора. Несмотря на заверения, что люди исключительно и неизбежно действуют ради выгоды, Лопухов горячо советует Вере Павловне поступать именно так![829]

«Объявляя личность всецело ее [среды] продуктом, – писал Сергей Булгаков, – этой же самой личности [интеллигенты] предлагают и улучшать эту среду, подобно барону Мюнхгаузену, вытаскивающему себя из болота за волосы»[830].

Целенаправленная наука

Критикам казалось особенно странным, что ведущие интеллигенты предпочитали «науки», приписывая природе наличие цели. Современная наука существует благодаря отказу от понятия «конечной причины». По известному изречению Фрэнсиса Бэкона, «исследование конечных причин бесплодно и, подобно деве, посвященной Богу, ничего не рождает»[831]. Нам не следует очеловечивать природу и приписывать ей человеческие цели, утверждал он. «Да не допустит того Бог, чтобы мы выдали за образец мира грезу нашего воображения»[832].

«Стоит опытной науке ввести вопрос о конечной причине, и получается чепуха», – писал Толстой[833]. Приписывать природе человеческие цели есть то же самое, что незаметно ввести в теорию Бога, одновременно отрицая все сверхъестественное[834]. Потому что как иначе природа могла приобрести цель, да к тому же человеческую? Современная астрономия доказала, что наш мир находится не в центре Вселенной, а является всего лишь одним из множества миров; геология доказала, что Земля существовала задолго до того, как на ней появились люди; а теория эволюции Дарвина разрушила последние искусственные доводы. Все эти заключения сделали бессмысленными теории, утверждающие, что мир был создан ради содействия человеческим целям. Овцы появились не для того, чтобы обеспечивать нас шерстью. Как часто отмечал Герцен, нет никакого провидения, божественного или иного, управляющего Вселенной ради нашего блага. Если вместо призывов к Богу утвердить его замену, то есть принцип, который в отсутствие Бога действует так же, как Бог, потребуется всего лишь переписать средневековую космогонию современным языком[835].

Мыслители-интеллигенты считали такие возражения отталкивающими и даже безнравственными. Они утверждали, что наука существует лишь для того, чтобы служить людям, а сама по себе не имеет ценности. Она учит материализму и опровергает религию, она открыла закон эволюции, заменивший Библию, и объяснила законы человеческого поведения, которые делают утопию неизбежной. Наука ради науки ничем не лучше искусства ради искусства.

Анархист Петр Кропоткин отказался от блестящей карьеры географа, потому что знания не могли помочь обездоленным. «Наука – великое дело, – писал он. – Я знал радости, доставляемые ею, и ценил их… Но какое право имел я на все эти высшие радости, когда вокруг меня гнетущая нищета?..»[836]

Если наука нравственно нейтральна, рассуждали такие мыслители, она с таким же успехом может вообще не существовать. Истинная наука ведет к социализму. «Простая идея знания в России почти всегда объединяется с разрушением», – с одобрением писал террорист Лев Тихомиров[837].

Чтобы считаться достойным, знание должно было продвигать желаемые социальные изменения. Ограничиваться «вопросами о размножении клеточек, о перерождении видов, о спектральном анализе, о двойных звездах», утверждал теоретик народничества Петр Лавров, могли лишь «филистеры знания». Подобные вопросы имеют значение, только если они способствуют «лучшему пониманию» социальных вопросов и «удобнейшему [их] решению»[838].

Таким образом, накопление научных знаний не столь важно. «Мы и теперь уже знаем много», – заявлял Кропоткин. Самое важное заключается в том, что уже накопленные знания «должны стать достоянием всех»[839]. Престиж профессии журналиста как популяризатора науки значительно превосходил престиж русского ученого. «Надо же помнить, – писал Писарев, чье эссе “Прогресс в мире животных и растений” популяризовало взгляды Дарвина, – что не люди существуют для науки и искусства», а наука и искусство существуют на благо людей. «Если наука и искусство мешают жить, если они разъединяют людей, если они кладут основание кастам, … мы их знать не хотим»[840][841]. Мы сохраняем их не потому, что знание является самоцелью, а лишь потому, что оно полезно для процесса трансформации общества.

Как и в экономике, в науке важнее всего было не творчество, а распределение. «Наука накопляет груды великих истин, которые остаются бесплодными, – отмечал Писарев, – потому что масса не умеет ни понимать их, ни пользоваться ими …. Есть в человечестве только одно зло – невежество; против этого зла есть только одно лекарство – наука; но это лекарство надо принимать не гомеопатическими дозами, а ведрами и сороковыми бочками». Поскольку все то, что недоступно массам, не имеет значения, «не мешало бы выкинуть из науки то, что понимается немногими и не может никогда сделаться