Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

теорию прогресса, и мы ни минуты не сомневаемся, что прогресс есть общий закон всего человечества и что мы, верующие в прогресс, правы … и с пушками и ружьями идем внушать китайцам идею прогресса»[866].

В «Войне и мире» этот аргумент распространяется на «научные» социальные теории в целом. Все они обнаруживают то, что утверждают, и остаются слепы к многочисленным исключениям. Полководцы в романе признают «науку» сражений, гарантирующую победу, поскольку «все случаи предвидены»[867]. Однако множественные случайности невозможно предвидеть, и мы можем сказать, что именно случайность является одним из непобедимых героев романа. Толстой высмеивает не только «науку» генералов, но и любую социальную науку, якобы способную к предсказанию.

Генерал Пфуль, описанный Толстым, искренне верит в свою науку, «выведенную им из истории войн Фридриха Великого, и все, что встречалось ему в новейшей военной истории, казалось ему … безобразным столкновением, в котором с обеих сторон было сделано столько ошибок, что войны эти не могли быть названы войнами: они не подходили под теорию и не могли служить предметом науки». Можно предположить, что поражение вынудит Пфуля пересмотреть свои теории, однако на деле происходит совершенно иное. «Напротив, сделанные отступления от его теории были, по его понятиям, единственною причиной всей неудачи». Наука работает лишь в том случае, если предписанные ею планы осуществляются в мельчайших деталях, а поскольку это невозможно, поражение вместо того, чтобы опровергнуть теорию, еще больше подкрепляет ее. Как и многие люди, ценящие теорию выше опыта, «Пфуль был один из тех теоретиков, которые так любят свою теорию … что даже радовался неуспеху, потому что неуспех, происходивший от отступления в практике от теории, доказывал ему только справедливость его теории»[868].

Герой романа, князь Андрей, вначале верит в науку сражения, но по опыту узнает, что случайности непобедимы. Во время сражения происходят «сто миллионов самых разнообразных случайностей, которые будут решаться мгновенно»[869], и у каждой такой случайности может иметься цепь последствий. Никто не в состоянии предсказать, попадет ли пуля в смельчака, воодушевляющего остальных, или в труса, чей страх вызовет всеобщую панику. Сторонники социальной науки обычно предполагают, что «целый ряд мельчайших событий обобщается в одно событие», однако порой происходит обратное[870]. Толстой развивает идею, которую приверженцы теории хаоса позднееназвали «эффектом бабочки»: порой крошечная случайность, непредвиденная и, возможно, незаметная, может привести к значительным последствиям. Если это так, то предсказание событий в принципе невозможно.

«Какая же могла быть теория и наука, – задается вопросом Андрей, выслушав генерала Пфуля, – в деле, которого условия и обстоятельства неизвестны и не могут быть определены …? Какая же может быть наука в таком деле, в котором, как во всяком практическом деле, ничто не может быть определено, и все зависит от бесчисленных условий, значение которых определяется в одну минуту, про которую никто не знает, когда она наступит»[871]. Фразой «как во всяком практическом деле» Толстой адресует свою критику науки сражения всем так называемым социальным наукам, уже существующим и будущим.

Самый мудрый полководец в романе, генерал Кутузов, понимает, что в условиях крайней неопределенности приверженность якобы научному планированию лишает человека присутствия духа, необходимого для того, чтобы заметить непредвиденные возможности. Перед битвой при Аустерлице он завершает военный совет словами: «Господа, диспозиция на завтра, даже на нынче (потому что уже первый час), не может быть изменена, – сказал он. – Вы ее слышали, и все мы исполним наш долг. А перед сражением нет ничего важнее… (он помолчал) как выспаться хорошенько»[872].

Если бы наука сражения действительно существовала, Кутузов не спал бы всю ночь, работая над планом. Но в мире фундаментальных случайностей даже самые лучшие планы значат меньше, чем готовность к действию. Другие генералы смеются над Кутузовым, потому что он незнаком с новейшими теориями, но старый полководец знает, что житейская мудрость важнее любой теории, а мудрость по своей природе невозможно закрепить формально.

«Война и мир»: «бесконечное разнообразие умов человеческих»

Друг Андрея Пьер полагает, что человек может либо придерживаться бесспорной теории, либо не иметь вовсе никакой теории. Пьер жаждет избавиться от отчаяния, которое охватывает его в тех случаях, когда он не испытывает абсолютной уверенности. То и дело он находит какую-либо на первый взгляд утешительную теорию, чтобы в скором времени увидеть в ней недостатки и снова впасть в отчаяние. После этого его привлекает новая теория, еще более нелепая, чем прежняя.

Когда Пьер увлекся сложной и, очевидно, абсурдной мифологией масонства, «он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство»[873].

Самая нелепая система Пьера, которую Толстой приводит как пример теоретизма, заставляет его остаться в оккупированной французами Москве с твердым убеждением, что ему суждено убить Наполеона. Пьер узнает, что если каждую французскую букву заменить цифрой, как в иврите, помня при этом, что упомянутое в Откровении число зверя, «глаголюща велика и хульна», представляет собой три шестерки, то в конце концов выяснится, что, «написав по этой азбуке цифрами слова “L’empereur Napoléon”[874], выходит, что сумма этих чисел равна 666-ти и что поэтому Наполеон есть тот зверь, о котором предсказано в Апокалипсисе». Более того, если посчитать буквы в слове “quarante-deux”[875], то вновь получается 666, «из чего выходит, что предел власти Наполеона наступил в 1812 году, в котором французскому императору минуло 42 года. Предсказание это очень поразило Пьера»[876].

Естественно, сумма букв в имени того, кому было суждено положить конец правлению Наполеона в 1812 году, тоже должна была равняться 666! Обычно теоретизм создает условия для новой формы исследования, и Пьер подсчитывает цифровое значение своего имени, однако оно не совпадает с нужным. Но это и не важно: поскольку существует много способов записать его русское имя буквами французского алфавита и прибавить к нему какой-либо статус, подобно «императору», Пьер наконец обнаруживает, что “Le Russe Besuhof”[877] равняется 671. «Только пять было лишних; пять означает “е”, то самое “е”, которое было откинуто в article[878] перед словом l’empereur. Откинув точно так же, хотя и неправильно, “е”, Пьер получил искомый ответ, как и все сторонники системного мышления: l’Russe Besuhof, равное 666-ти. Открытие это взволновало его. Как, какою связью, был он соединен с тем великим событием, которое было предсказано в Апокалипсисе, он не знал; но он ни на минуту не усомнился в этой связи»[879].

Хочется спросить: если бы имя «Пьер» равнялось 666 без удаления «е», принял бы он решение все равно удалить ее, и поскольку после этого значение его