Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Сохраняя приверженность жанру, Базаров начинает испытывать чувство любви, существование которой он отрицал. Именно потому, что он ее отрицает, искушенной в житейских делах женщине удается полностью завладеть его мыслями, особенно когда она увлекает его красотой природы, также им прежде отрицаемой. В ключевом отрывке романа Тургенев описывает, как его герой «мучится и бесится» из-за чувства, от которого он «тотчас отказался бы с презрительным хохотом и циническою бранью, если бы кто-нибудь хотя отдаленно намекнул ему на возможность того, что в нем происходило». Прежде Базаров недоумевал, «почему не посадили в желтый дом Тоггенбурга со всеми миннезингерами и трубадурами», а теперь не может отрицать, что «что-то другое в него вселилось, … что возмущало всю его гордость». Пытаясь избавиться от этих постыдных мыслей, Базаров «упрямо … заставлял себя спать, что ему, разумеется, не всегда удавалось»[899]. Любимое слово рассказчика, «разумеется», говорит о том, что никакие объяснения не требуются для тех, кто понимает жизнь, и что он и его зрелые читатели обладают этой высшей мудростью. В романах мудрость, рожденная из опыта, всегда превосходит теорию, рожденную из умозаключений.

«Мы» и перерождение личности

Когда Чернышевский спорил с Тургеневым, утопия спорила с романом. Эта дуэль жанров отражала различия между интеллигенцией и великими писателями.

В первое десятилетие после революции преобладала точка зрения утопистов с их отрицанием индивидуальности и неограниченной верой в якобы научные законы. Однако обстоятельства создали возможность для появления нового типа романа, который мы называем антиутопией.

Прежде в центре антиутопических произведений всегда была наивная вера идеалистов, жаждущих заменить существующий общественный строй более совершенным[900]. Но большевики заявили, что именно это они и сделают, поэтому писатели получили возможность правдоподобно живописать события ближайшего утопического будущего. Первый антиутопический роман «Мы» Евгения Замятина, послуживший источником вдохновения для произведений «О дивный новый мир» (Brave New World) Хаксли, «1984» Оруэлла, «451 градус по Фаренгейту» (Fahrenheit 451) Брэдбери и многих других, показал несостоятельность утопических идеалов в вымышленном мире, в котором они наконец-то были реализованы. Вместо ожидаемого рая результат был больше похож на ад, но не потому, что утопическая идеология была извращена, а именно потому, что ее осуществили на практике. Ирония выводов в данном случае применима не к индивидуальным личностям, а к идеалистическому человечеству в целом.

В описанном в романе мире все люди одинаковы. «Мы» пришло на смену «я». Главный герой, ученый, который строит ракету, чтобы нести утопические идеалы в другие миры, предлагает записать свой опыт. По его словам, этот опыт не личный, как в «древнем» мире, а безличный, потому что личность превратилась в коллективное. Он стремится передать не «то, … что [я] думаю», а то, «что мы думаем». «“МЫ” – от Бога, а “Я” – от диавола»[901].

У людей, которых называют «нумерами», больше нет личных имен, только цифры: главного героя зовут Д-503, а героиню I-330. Люди думают об одном и том же, потому что «никто не “один”, но “один из”»[902]. Они живут в стеклянных домах, но не потому, что ничего не могут скрывать, а потому, что им нечего скрывать: они совершенно прозрачны.

Случайности были целиком и полностью устранены, и Д-503 недоумевает, как раньше люди могли заранее не знать результатов выборов. Теперь неожиданностей больше не существует. Человек из подполья Достоевского, на которого автор романа «Мы» часто ссылается, утверждает, что если бы все было предопределено известными законами, жизнь стала бы похожа на «таблицу логарифмов до 108 000». Если такой мир когда-нибудь наступит, рассуждает он, «все будет так точно исчислено и обозначено, что на свете уже не будет более ни поступков, ни приключений»[903]. Ведь приключения требуют неопределенности, которая невозможна, когда все известно заранее. Д-503 радуется, что в его мире такие таблицы уже существуют, поэтому здесь «ни для каких случайностей нет места, никаких неожиданностей быть не может»[904].

Но в реальности все не так. Сюжет романа, ставшего образцом для последующих антиутопий, построен вокруг темы перерождения индивидуального «я», сопровождающегося непредсказуемым выбором. Неожиданность неожиданно рождается заново, а герой непредсказуемой истории сам непредсказуем. Как Базаров обнаруживает, что способен к любви, так и у Д-503, к его ужасу, появляется «неизлечимая душа»[905]. Его попытки найти математические аналоги иррациональной самости придают роману остроумный оттенок. Он предполагает, что душа похожа на икс в неразрешимом уравнении – отсылка к «Братьям Карамазовым» – или, возможно, квадратный корень из минус одного («воображаемое» число).

По мере того как душа Д-503 продолжает развиваться, он, к своему смятению, оказывается в «древнем» романе (конечно, так и есть на самом деле). В антиутопическом сюжете он пытается сбежать из своего «идеального» мира и вернуться в «допотопные времена всевозможных Шекспиров и Достоевских», в особенности последнего. Его записи, с сожалением признает Д-503, «похожи на какой-то древний, причудливый роман»[906].

Д-503 размышляет: возможно, на самом деле человек не частичка «мы», а неповторимое «я»? Уютнее ли человечеству в мире, где есть неожиданности и выбор? Возможно ли, что человеческая сущность раскрывается не в утопиях, а в романах? «Человек – как роман, – говорит ему I-330. – До самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать…»[907]

Возврат билета

«Смерть одного человека – трагедия, смерть миллионов – статистика», – якобы сказал Сталин[908]. Возможно, так кажется на первый взгляд, но что, если тысячи смертей – это тысячи трагедий? Людей нельзя обобщать. «Нет человека вообще, – утверждал Бахтин. – Есть я, есть определенный конкретный другой: мой близкий, мой современник … прошлое и будущее действительных людей»[909].

«Гегель превратил жизнь в мертвые схемы, – писал 1 марта 1841 года Белинский своему другу Василию Петровичу Боткину. – Он из явлений жизни сделал тени, сцепившиеся костяными руками и пляшущие на воздухе, над кладбищем»[910]. Белинский жаловался, что Гегель и подобные ему теоретики осознают только безличные жизненные процессы. Они не обращают внимания на отдельных страдающих индивидуумов. Притягательность таких философов, их способность выходить за пределы неприглядного опыта подразумевает, что им пришлось заплатить за это огромную нравственную цену.

«Ты – я знаю – будешь надо мною смеяться, – продолжал Белинский, – но смейся как хочешь, а я свое: судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судеб всего мира»[911]. Мы уже приводили известное высказывание Белинского, в котором он отвергал «Егора Федоровича» Гегеля[912]: «Если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лествицы развития, я и там бы попросил вас отдать мне отчет во всех жертвах случайностей, суеверия, инквизиции, Филиппа II и пр. и пр.: иначе я с верхней ступени бросаюсь вниз головою. Я