Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Раскольников, Федор Достоевский. Преступление и наказание[923]

«И мы все ищем, жаждем, ждем… ждем, чтобы нам хоть кто-нибудь объяснил, что делать», – писал Добролюбов в своей знаменитой статье «Когда же придет настоящий день?»[924]. «Что делать?» – этот вопрос, на который обычно следует не подлежащий сомнению ответ, стал риторической константой в истории русской мысли. Лучше всего нам известен одноименный роман Чернышевского, а также одно из важнейших сочинений Ленина. Они оба не сомневались, что то, к чему они призывали, оправдывает любое насилие. Возможно, было бы разумнее, как полагали многие писатели от Достоевского до Солженицына, начать с другого вопроса: что не надо делать?

В своих воспоминаниях Николай Валентинов в ответ на рассказ Ленина об одном партийном деятеле пораженно сказал: «Из ваших слов вытекает, что ни одна гадость не должна быть порицаема, если ее учиняет полезный партии человек. Так легко можно дойти до “все позволено” Раскольникова»[925]. Еще сильнее ошеломил его ответ Ленина: «Какого Раскольникова?» Это прозвучало так же странно, как если бы сегодня кто-то спросил «Какого Макбета?» или «Какой еще Гамлет?».

К этому времени фраза «все позволено», которую произносил Раскольников в «Преступлении и наказании» и Иван Карамазов в «Братьях Карамазовых», стала обозначать целый комплекс доводов, отрицающих, что нравственность имеет какие-либо объективные основы. Но для Ленина этот вопрос был давно решен, и только глупцы могли испытывать по этому поводу угрызения совести. «Все позволено! – с яростью ответил он. – Вот мы и приехали к сентиментам и словечкам хлюпкого интеллигента, желающего топить партийные и революционные вопросы в морализирующей блевотине»[926].

К знаменитой фразе Раскольникова привели несколько направлений мысли. Прежде всего наука описывает окружающий мир как череду причин и следствий, воздействующих на чисто материальные объекты. В науке нет места для моральных категорий. Если я уроню камень, он будет падать со скоростью 9,8 метра на секунду в квадрате: является ли такое поведение нравственным или безнравственным? Очевидно, вопрос не имеет смысла, но если люди всего лишь сложные материальные объекты, также не имеет смысла задаваться вопросом о нравственности их поступков. Все происходит так, как и должно происходить.

Иван Карамазов, обучавшийся естественным наукам, разрывается между верой в эту «научную» аморальность и всепоглощающим ощущением зла, когда люди причиняют страдания детям. В главе «Бунт» он приводит ужасающие примеры издевательств над детьми, которые невозможно объяснить научными, теологическими и любыми другими причинами. Мораль может быть примитивна, но отсутствие морали чудовищно. Как же разрешить это противоречие?

Когда Карамазовы встречаются в келье старца Зосимы, монахи обсуждают одну из статей Ивана. Как и почти всё, о чем он говорит, эта статья написана своего рода шифром, позволяющим ему рассматривать различные вопросы, не придерживаясь определенной позиции.

На первый взгляд в статье говорится о сфере полномочий церковного суда в противоположность государственному, и мы узнаем, что, в то время как большинство читателей спорили, на чьей стороне автор, «в конце концов некоторые догадливые люди решили, что вся статья есть лишь дерзкий фарс и насмешка»[927]. Только отец Зосима понимает, что этот довод представляет собой иносказательное описание причин, по которым людям не следует совершать преступления. Под «государственным судом» Иван подразумевает чисто прагматическое рассуждение о том, что преступник может уйти от наказания. Но если это единственный довод, а человек уверен, что его не поймают (или же выгода велика, а вероятность ареста минимальна), значит, у него нет разумного довода против совершения преступления[928]. В этом подходе нет существенной разницы между убийством и разбрасыванием мусора. Говоря о «церковном суде», Иван имеет в виду то, что человек не совершает преступление лишь по той причине, что это безнравственно. Согласно такому мировоззрению, добро и зло не менее объективны, чем астрономические законы.

Несмотря на всю эту аллегорическую маскировку, Зосима (как мы уже видели) говорит Ивану:

«– Идея эта [вопрос нравственности] еще не решена в вашем сердце и мучает его. … В вас этот вопрос не решен, и в этом ваше великое горе, ибо настоятельно требует разрешения…

– А может ли быть он во мне решен? Решен в сторону положительную? – продолжал странно спрашивать Иван. …

– Если не может решиться в положительную, то никогда не решится и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом вся мука его. Но благодарите Творца, что дал вам сердце высшее»[929].

Зосима хочет сказать, что Иван либо ответит на свой вопрос положительно, то есть перестанет сомневаться в том, что мораль реально существует, либо продолжит искать, но никогда, подобно своему ужасному отцу, спокойно не примет безнравственность. В мучительном внутреннем споре Иван разыгрывает драму этого «проклятого вопроса» русской философии.

Общественные привычки

К безнравственности вели и другие доводы, многие из которых по-прежнему существуют. Мы уже говорили об утверждении Чернышевского, заявлявшего, что выбор – это всего лишь субъективное сопровождение причин, неподвластных нашему сознанию и действующих вопреки нашей воле. Фактически сама наша воля является продуктом этих причин, так что даже если бы мы и могли выбирать, что пожелаем, мы не могли бы желать того, чего желаем. В таком случае, как утверждал Чернышевский, винить людей за их поступки – все равно что винить Марс за движение по эллиптической орбите.

По одной из версий этого довода, столь любимого Чернышевским, истинная причина преступлений заключается в «общественных привычках»: этим термином обозначается формирующее нас окружение. Люди поступают так, как предписывает им поступать общество, и «в окончательном результате все зависит исключительно от обстоятельств». Чернышевский делал вывод, что «не следует порицать людей ни за что и ни в чем», поскольку именно общественные привычки, а не сформированный с их помощью индивидуум, ответственны за его поступки. «Вы вините человека, – всмотритесь прежде, он ли в этом виноват, за что вы его вините, или виноваты обстоятельства и привычки общества», как и происходит всегда[930]. Поскольку все человеческое поведение определяется одними и теми же простыми мотивами, все имеющие одинаковое образование должны автоматически делать один и тот же «выбор». Судья, выносящий приговор преступнику, при тех же обстоятельствах поступил бы так же, как преступник[931]. «Тут нужно не наказание отдельного лица, а изменение в условиях быта для целого сословия»[932].

Стоит отметить, насколько быстро распространялась эта теория оправдания дурных поступков: в начале романа «Анна Каренина» Стива, брат Анны, которого нельзя назвать интеллектуалом, утешает ею себя после того, как его обвинили в измене. «Виной всему я, виной я, а не виноват», – думает он. То есть действие совершено им,