Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

но любой в его ситуации повел бы себя точно так же. Все это просто природа. Позднее Анна находит такое же оправдание для супружеской измены. «Но я не была виновата, – говорит она своей невестке Долли. – И кто виноват? Что такое виноват? Разве могло быть иначе? Ну, как ты думаешь? Могло ли быть, чтобы ты была не жена Стивы?»[933]

Этот довод в особенности ужасал Достоевского, который неоднократно возражал против него не только потому, что он узаконивал убийство, но и потому, что превращал людей в объекты. У объектов нет «человеческого достоинства» – понятия, которое, по логике Чернышевского, происходит из суеверного убеждения, что человек был создан по образу Бога[934]. Поскольку нет никакой моральной причины поступать с объектами так, как заблагорассудится, довод Чернышевского открывает дорогу невыразимой жестокости.

В своей статье «Среда» Достоевский отмечал, что русские присяжные заседатели, сбитые с толку новой теорией «среды», с недавних пор приобрели «манию оправдания». Умные юристы объясняют, что «вовсе нет преступлений, а во всем “среда виновата”». В скором времени люди могут сделать следующий шаг и станут считать «преступление … даже долгом, благородным протестом против “среды”. “Так как общество гадко устроено, то в таком обществе нельзя ужиться без протеста и без преступлений”»[935].

В статье Достоевского теория среды противопоставляется христианству, которое, признавая, что жизненные обстоятельства оказывают на нас влияние, и призывая к милосердию, «ставит, однако же, нравственным долгом человеку борьбу со средой, ставит предел тому, где среда кончается, а долг начинается». Считая человека ответственным за свои поступки, продолжает Достоевский, «христианство тем самым признает и свободу его», и отличие от простых материальных объектов. Оно утверждает ценность человеческой жизни. В отличие от него, «учение о среде доводит человека до совершенной безличности, до совершенного освобождения его от всякого нравственного личного долга, от всякой самостоятельности, доводит до мерзейшего рабства, которое только можно вообразить»[936].

Достоевский просит нас обратить внимание на случай крестьянина, недавно оправданного за зверское избиение жены на глазах у ребенка. «Видали ли вы, как мужик сечет жену?» – вопрошает Достоевский, начиная описывать совершенное преступление. Описанная так, как мог это сделать один только Достоевский, сцена говорит не просто о жестокости, а о настоящем садизме, не просто о физическом насилии, а о стремлении унизить. Сначала крестьянин морит жену голодом, а чтобы еще больше помучить ее, оставляет на видном месте хлеб, который ей запрещено брать. Он подвешивает ее за ноги, как курицу, и сечет перевернутую вниз головой. В конце концов, не выдержав, женщина вешается. «Мама, на что ты давишься?» – спрашивает маленькая девочка[937].

Присяжные объявляют крестьянина виновным, «но достойным снисхождения»[938]! А маленькую девочку, дававшую показания против отца, возвращают ему.

Далее Достоевский пишет о том, как адвокат отыщет оправдания поступкам крестьянина, объявив их неизбежным результатом «неразвитости, тупости, среды». А вместе с тем миллионы крестьян «не … вешают жен своих за ноги». Кроме того, если среда является причиной всего, тот же самый довод можно привести в отношении «образованного человека, [который] повесит». «Полноте вертеться, господа адвокаты, с вашей “средой”», – пишет он в завершение статьи[939].

Естественно, возникает и другая возможность. «Что же, если приготовляясь к преступлению сознательно, преступник скажет себе: “Нет преступления!”»[940] В романе «Идиот» Достоевский изображает негодяя, считающего именно так[941]. Теории о преступлении сами являются частью среды, формирующей преступника, и немаловажной ее частью. Планеты не начинают двигаться иначе в ответ на описывающие их движение теории, в отличие от людей. В статье и романе Достоевский выдвигает свои аргументы, как и подобает писателю-романисту: он исследует идеи, показывая последствия, к которым они ведут.

Все относительно

Когда Алеша Карамазов навещает своего брата Дмитрия в тюрьме, то узнает, что интеллигент Ракитин засыпал заключенного новомодными идеями, оправдывающими преступление. Ракитин собирается начать свою карьеру со статьи, используя все правильные прогрессивные теории для исследования громкого дела Дмитрия. «С направлением что-то хочет: “дескать, нельзя было ему не убить, заеден средой” и проч. … С оттенком социализма, говорит, будет». Ракитин развивает свою версию детерминистской теории физиолога Клода Бернара, оказавшей влияние на Золя. Охваченный отвращением, Дмитрий подвергает суровой критике Ракитина и всех циничных «бернаров»: «Все подлецы. А Ракитин пролезет, Ракитин в щелку пролезет, тоже Бернар. Ух, Бернары! Много их расплодилось!»[942]

Ракитин также объяснил Дмитрию теорию культурного релятивизма: «У меня одна добродетель, а у китайца другая – вещь, значит, относительная, – передает Дмитрий слова Ракитина. – Вопрос коварный! Ты не засмеешься, если скажу, что я две ночи не спал от этого. Я удивляюсь теперь только тому, как люди там живут и об этом ничего не думают»[943]. Русские интеллигенты, относившиеся к историческому релятивизму еще более серьезно, чем к релятивизму культурному, полагали, что добро и зло всего лишь «условности» или, как в случае с марксистами, «ложная совесть». В работе «Немецкая идеология» (Die deutsche Ideologie) Маркс и Энгельс писали: «Само собой разумеется, что … “высшее существо”, “понятие”, “сомнение” являются лишь идеалистическим, духовным выражением … представлением о весьма эмпирических путах и границах, внутри которых движется способ производства жизни и связанная с ним форма общения»[944][945].

Но зачем ограничиваться историческим и культурным релятивизмом? Мораль, утверждал Писарев, также является делом личного вкуса. «Если один гастроном любит пить за обедом херес, а другой портвейн, то, вероятно, в целом мире не найдется такого критика, который мог бы доказать ясно и осязательно, что один из двух любителей прав, а другой ошибается. … Но беда ему будет, если он выразит самостоятельное мнение о нравственности»[946].

Вы – это ваш мозг?

Больше всего Дмитрия ошеломил пересказ Ракитиным очень популярных в то время идей физиолога Ивана Сеченова, который учился вместе с Бернаром[947]. Книга Сеченова «Рефлексы головного мозга» (1863), опубликованная в еженедельном «Медицинском вестнике», вначале была направлена в популярный журнал «Современник» под заголовком «Попытка свести способ происхождения психических явлений на физиологические основы», но ее отвергла цензура. Сегодня доводы Сеченова считаются неврологическим редукционизмом, то есть теорией о том, что происхождение сознания и мыслей можно исчерпывающе объяснить деятельностью мозга или, говоря словами Сеченова, «душа по своей сущности есть продукт деятельности мозга»[948].

Разнообразие «внешних проявлений мозговой деятельности сводится окончательно к одному лишь явлению – мышечному движению, – писал Сеченов. – Смеется ли ребенок при виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создает ли Ньютон мировые законы и пишет на бумаге, везде окончательным актом является мышечное движение». В свою