Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

отмечал, что «провозглашенная в этой речи идея господства силы и захватной власти … прямо чудовищна». Эта идея настолько глубоко проникла в общество, продолжает он, что даже либералы, которые якобы верят в главенство закона, выступают за подавление противоположных мнений и «даже физическое воздействие»[978].

Эта ситуация ужасала и Чехова. Комментируя революционную стратегию намеренного обострения эпидемии холеры, вместо ее смягчения (чем хуже, тем лучше), 1 августа 1892 года он писал своему другу Суворину, что «если наши социалисты в самом деле будут эксплуатировать для своих целей холеру, то я стану презирать их. Отвратительные средства ради благих целей делают и самые цели отвратительными»[979].

Вопрос о том, оправдывает ли цель средства в отсутствие Бога или другого объективного нравственного основания, действительно ли «все позволено», поднимался постоянно.

Нравственный минимум

Ленин придал фразе «цель оправдывает средства» новое значение. До того как несколько лет назад я начал более детально изучать его философию, я полагал, что ленинское мировоззрение заключалось в том, что при необходимости позволительно прибегнуть к любому насилию ради достижения цели. Эта формулировка хорошо описывает воззрения анархиста Петра Кропоткина, но не Ленина.

«Вопрос …в том, – объяснял Кропоткин, – как достичь наибольших результатов при наименьших размерах гражданской войны, то есть с наименьшим числом жертв и по возможности не увеличивая взаимной ненависти»[980]. Для Ленина же переживания о «наименьшем числе жертв», а тем более о том, чтобы «не увеличивать взаимную ненависть», были не просто смешными, но контрреволюционными.

В своих воспоминаниях о работе в первом большевистском правительстве Исаак Штейнберг противопоставлял Ленина народнику Петру Лаврову, который утверждал, что «знамя [борьбы] должно быть чисто и не запятнано ни одной лишней каплей крови! … Ты не имеешь права без крайней необходимости рисковать нравственною чистотою социалистической борьбы»[981].

В статье «Этика и политика», обзоре на роман Савинкова «То, чего не было», лидер социалистов-революционеров Виктор Чернов утверждал, что революционеры, естественно, не могли принять нравственный максимум теории Толстого о непротивлении злу, но могли и должны были придерживаться нравственного минимума. «Революционный деспотизм стоит на такой же доске, каки деспотизм контрреволюционный, – заявлял он. – Мстительный инстинкт ею [революционной этикой] отвергается равно, исходит ли он от угнетателей народа или борцов за его освобождение. Гонения против идеи для него равно противны, будет ли эта идея отсталой или передовой»[982]. Для Лаврова, Кропоткина и Чернова благородная цель оправдывала жестокие средства лишь в самых исключительных случаях.

Потрясенный жестокостью большевиков после захвата ими власти в октябре 1917 года, писатель Владимир Короленко, давно считавшийся национальной совестью, высказал свое несогласие с большевистской этикой. Анатолий Луначарский, первый нарком просвещения, возражал ему и после смерти Короленко в 1921 году написал в его честь панегирик под названием «Праведник». Поскольку большевики считали понятие «праведности» мистификацией, это название носило иронический и даже саркастический оттенок. «Праведники в ужасе от того, что руки наши обагрены кровью. Праведники в отчаянии по поводу нашей жестокости, – писал Луначарский. – Праведник никогда не может понять … не только жертв со своей стороны (это-то праведник поймет), а и принесение в жертву других»[983].

Ленин: «Найдите людей потверже»

Ленин неоднократно выражал презрение идеей «нравственного минимума», и его взгляды обусловили советскую позицию в отношении этики, которую изучали многочисленные поколения школьников. Предпочтение «наименьшего числа жертв», попытки избежать «взаимной ненависти» и «лишней капли крови» – все это для Ленина означало абсолютную ценность человеческой жизни, теорию, зародившуюся на основе религии или псевдорелигиозного императива Канта относиться к людям как к цели, а не как к средству[984]. Ленин и Троцкий, считавшие себя бескомпромиссными материалистами, насмехались над идеей «святости человеческой жизни».

По их мнению, люди являлись материальными объектами, как и все остальное в мире, и не обладали бессмертной и вечной душой. Более того, объективная этика Канта или других мыслителей для них не существовала. Каждый класс определяет «добро и зло» так, чтобы это определение совпадало с его интересами. Идея о том, что человеческая жизнь бесценна, невзирая на классовые интересы, была, по их мнению, всего лишь буржуазной мистификацией.

В своей речи «Задачи союзов молодежи» (2 октября 1920 года) Ленин называл клеветой утверждение, что у большевиков нет этики. «Очень часто буржуазия обвиняет нас в том, что мы, коммунисты, отрицаем всякую мораль, – заявлял он. – Это – способ подменять понятия, бросать песок в глаза рабочим и крестьянам». На самом деле, объяснял Ленин, «мы … отрицаем нравственность … в том смысле, в каком проповедовала ее буржуазия, которая выводила эту нравственность из велений бога … или из идеалистических или полуидеалистических фраз, которые всегда сводились тоже к тому, что очень похоже на веления бога».

Все этические теории, кроме диалектического материализма, ошибочно полагают, что этика объективна, как законы арифметики, но большевики знают, что она является исключительно классовым понятием. Они отвергают «всякую такую нравственность, взятую из внечеловеческого, внеклассового понятия …. Для нас нравственность, взятая вне человеческого общества, не существует; это обман».

Ленин считал, что нравственные принципы можно отвергнуть нетолько в чрезвычайной революционной ситуации. Такая позиция по-прежнему признает реальность «внечеловеческого, внеклассового понятия» нравственности. Аналогичным образом интересы революции не перевешивают другие нравственные принципы, потому что их просто не существует. «Для коммуниста нравственность вся в … сознательной массовой борьбе против эксплуататоров. Мы в вечную нравственность не верим и обман всяких сказок о нравственности разоблачаем»[985].

Чтобы понять, насколько странными были ленинские взгляды, представьте, что кто-то называет клеветой утверждение об отсутствии у него нравственных принципов, поскольку он всегда придерживается лишь одного принципа: заботиться только о себе! На это можно ответить, что забота только о себе вовсе не является нравственностью. Нравственность по определению включает беспокойство о других: она начинается с заботы о другом человеке.

Ленин сокрушался, что большевистская мораль превосходит возможности большинства людей. Привыкнув считать других людей скорее целями, а не средства ми для их достижения, люди, как это ни прискорбно, не решаются убивать, они тревожатся по поводу личной вины и не находят в себе сил для убийства детей. Пытки, публичные повешения, массовое взятие заложников и разрушения целых городов их шокируют. Ленин упрекал своих подчиненных за эти пережитки религиозности и буржуазной морали. Когда крестьяне пытались помешать изъятию запасов зерна без компенсации, Ленин писал пензенским большевикам:

«Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. … Образец надо дать.

1. Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.

2. Опубликовать их имена.

3. Отнять у них весь хлеб.

4. Назначить заложников …. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом