Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Троцкий утверждал, что поскольку люди ленивы, «для распределения рабочей силы, согласно хозяйственным потребностям страны, необходимо ввести всеобщую трудовую повинность». В своей речи на IX съезде Коммунистической партии (март 1920 года) он ясно дал понять, что принудительный труд не является временной мерой. «Мы делаем первую в мировой истории попытку организации труда в интересах трудящегося большинства, – объяснял он. – Но это, разумеется, не исключает элемента принуждения …. Нет, принуждение играет и будет играть еще в течение значительного исторического периода большую роль»[998].

Когда сентиментальные меньшевики возражали, что принудительный труд не является продуктивным, Троцкий отвечал, что они «находятся в плену у буржуазной идеологии и отрицают самые основы социалистического хозяйства». Удивительно, что Троцкий фактически оправдывал крепостничество. В эпоху крепостничества, объяснял он, жандармам не было нужды стоять над душой крестьян, которые лишь «время от времени бунтовали». Если принудительный труд непродуктивен, тогда «все социалистическое хозяйство обречено на слом, ибо других путей к социализму, кроме властного распределения хозяйственным центром всей рабочей силы страны, … быть не может»[999].

Экономисты раз за разом отмечают, что единственной альтернативой рынку является принуждение, поэтому можно предположить, что большевиков вынудили выбрать этот путь. Полагаю, данный аргумент несостоятелен, поскольку большевиков никто не принуждал к бесчеловечному поведению. Они добровольно избрали его. Наоборот, им были нужны причины, чтобы не выбирать его.

Советская этика

Советская этика, объясняет герой последнего романа Гроссмана «Все течет…», основана на обратном категорическом императиве, «категорическом императиве, противоположном кантовскому»: всегда использовать людей как средства[1000]. Не обязательно быть безнравственным, чтобы разрушить человеческую жизнь. Наоборот, в этом случае можно считать себя высоконравственным человеком и являться таковым по официальным стандартам.

В своих воспоминаниях «Крутой маршрут» Евгения Гинзбург писала о чиновнике Калдымове, заведовавшем сельским хозяйством на Крайнем Севере, где использовался принудительный труд. Философ по специальности, а значит, человек, знакомый с диалектическим материализмом, Калдымов пришел к выводу, что нет смысла пытаться сохранять жизни политическим заключенным, арестованным во времена Большого террора. Они не производили достаточно, чтобы отработать выделяемые на них пайки. Ведь всегда можно было получить новых работников, а в военные годы не только интеллигентов, похожих на «полумертвецов», но и здоровых крестьян. Однажды Гинзбург слышала, как Калдымов приказал вывезти быков из здания, непригодного для жизни, и поселить там женщин-заключенных, гораздо менее ценных, чем быки. По его мнению, он просто исправлял ошибку своего предшественника в управлении ресурсами, сделанную «по крайнему недомыслию». Гинзбург подчеркивала, что Калдымов не был садистом и был бы «страшно удивлен, если бы его в глаза назвали рабовладельцем». «Падеж» – термин для обозначения смертности заключенных – «он воспринимал как самую обыденную производственную неполадку, вроде, скажем, износа силосорезки. … Жестокости своей он не осознавал», потому что благодаря изучению марксизма-ленинизма подобное мышление стало для него «обиходным»[1001].

Люди были всего лишь материальными объектами, управляемыми законами природы. Мемуаристы часто отмечали, что к заключенным лагерей (а также тем, кто принудительно состоял в рядах трудовой армии) относились гораздо менее человечно, чем к русским крепостным крестьянам. Хотя их могли продавать и покупать, крепостные по-прежнему считались людьми, обладающими душой. Несмотря на свое низкое социальное положение и отсутствие прав, они были людьми, как и их хозяева, и ходили в одну и ту же церковь. В отличие от них, советские заключенные считались всего лишь сырьем. Мы уже цитировали замечание Дмитрия Панина о том, что с ними не только обращались хуже, чем с крепостными, но даже хуже, чем с рабами в Древнем Египте: «Возводившие пирамиды рабы были счастливцами по сравнению с рабами сталинской деспотии …. Их кормили вполне достаточно …. Раб стоил денег, поэтому о нем заботились»[1002].

Делай другому то, что ты не хочешь, чтобы делали тебе

Помимо обратного категорического императива, действовало и обратное золотое правило: относись к другим (имеются в виду классовые или иные враги) так, как не хочешь, чтобы относились к тебе. Поступать иначе было безнравственно. Западному человеку трудно понять, что в советской этике сострадание, жалость и доброта считались пороками, поскольку могли заставить вас пощадить классового врага. Мы учим детей сдерживать свои естественные эгоистические порывы, а в Советском Союзе их учили не поддаваться состраданию.

Честность и муки совести превратились в чуждые понятия. Орландо Файджес отмечал, что «коммунистическая мораль не оставляла места для западного понятия совести как личного диалога с внутренним “я”. Имеющее такой смысл русское слово “совесть” после 1917 года почти исчезло из обихода … и было заменено словом “сознательность”, имеющим значение осознания или способности достичь высшего нравственного суждения и понимания окружающего мира». Стать «сознательным» означало усвоить «высшую нравственно-революционную логику, то есть марксистско-ленинскую идеологию»[1003].

Гинзбург рассказывает, как допрашивавший ее следователь пытался убедить ее донести на другого человека, утверждая, что тот уже донес на нее. Когда Гинзбург ответила «это дело его совести», следователь удивился: «Да что вы – евангельская христианка, что ли?» – «Просто честный человек», – ответила Гинзбург. После этого он «произносит краткую речь на тему марксистско-ленинского учения о морали. Честно то, что полезно для пролетариата и его государства»[1004]. Будучи убежденной коммунисткой, Гинзбург понимала, что следователь прав. Она была вынуждена признать, что идеология, которой она была верна, приравнивала «совесть» к вере в Бога и «внеклассовые ценности».

Когда писатели XIX века разоблачали лицемерие жестоких людей, притворявшихся добрыми, отмечала Надежда Мандельштам, они утверждали неоспоримое принятие доброты в качестве добродетели. Как отмечал Ларошфуко, «лицемерие – это дань уважения, которую порок платит добродетели». Но «для нас доброта была старомодным, исчезнувшим качеством, а добряк – чем-то вроде мамонта. Все, чему нас учила эпоха – раскулачиванью, классовой борьбе, разоблачениям … – все это воспитывало какие угодно качества, только не доброту». Естественно, доброта уцелела, но ее «приходилось искать в захолустных местах, глухих к зову времени. Только пассивные люди сохраняли эти качества, завещанные предками. Вывернутый наизнанку гуманизм сказывался на всех и каждом»[1005].

«Вывернутый наизнанку гуманизм» превращает вечные добродетели в новые пороки. В классических советских произведениях часто повествуется о том, как герой учится преодолевать сострадание[1006]. Литературный критик Руфус Мэтьюсон отмечал, что такой сюжет предшествовал установлению соцреализма как партийной доктрины. В книге Дмитрия Фурманова «Чапаев» (1923) герой поясняет, что «заколоть … расстрелять самому – … по первому разу робко чувствует себя человек, смущенно и покаянно», пока не привыкает справляться с этими «неправильными» чувствами[1007].

В романе