Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

на Руси будет пыточное следствие, будут сжимать череп железным кольцом, опускать человека в ванну с кислотами, голого и привязанного пытать муравьями, клопами, загонять раскаленный на примусе шомпол в анальное отверстие (“секретное тавро”), медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде самого легкого – пытать по неделе безсонницей [sic], жаждой и избивать в кровавое мясо, – ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом»[1033].

Советская жизнь ставила эксперимент, а русская литература фиксировала его результаты. В сборнике рассказов Исаака Бабеля «Конармия», в которых он описывает свое участие в большевистском вторжении в Польшу, исследуется, как невероятные страдания, причиняемые и переносимые, обнажают душу. Именно по этой причине один из персонажей пытает других людей. В одном из рассказов, «Жизнеописание Павличенки», где повествование ведется от лица самого героя, большевистский командир мстит своему бывшему хозяину Никитинскому, однако главным его мотивом является не одно лишь возмездие. Никитинский просил застрелить его, «но я стрелять в него не стал». Вместо этого:

«я потоптал барина моего Никитинского. Я час его топтал или более часу, и за это время я жизнь сполна узнал. Стрельбой, – я так выскажу, – от человека только отделаться можно: стрельба – это ему помилование, а себе гнусная легкость, стрельбой до души не дойдешь, где она у человека есть и как она показывается. Но я, бывает, себя не жалею, я, бывает, врага час топчу или более часу, мне желательно жизнь узнать, какая она у нас есть…»[1034]

«Я себя не жалею»: Павличенко заставляет себя проводить трудоемкий эксперимент в поисках самого важного знания – поиска природы человеческой души. Приверженцы СССР часто говорили о «советском эксперименте», как будто миллионы людей лишились жизни ради развития общественной науки.

Худшее наказание

«Всемирно-историческая уникальность нашей нынешней системы в том, – писал Солженицын в своем очерке «На возврате дыхания и сознания», – что сверх всех физических и экономических понуждений от нас требуют еще и полную отдачу души …. Вот на это растление души … не могут согласиться люди, желающие быть людьми»[1035].

Согласно ленинской этике, преступлением будет не причинить врагу максимального вреда. Но что самое худшее, что можно сделать человеку? Это определенно не смерть, которая может стать своего рода бегством. Поэтому самоубийство или попытка самоубийства обвиняемого также считались преступлением, способом избежать партийного суда. Самоубийство приводило в ярость Сталина, который называл его «одним из самых острых и самых легких средств, которым перед смертью … можно последний раз плюнуть на партию, обмануть партию»[1036].

Возможно, самым страшным были пытки? Допросы с применением пыток стали рутинным делом в разгар массовых чисток; им предшествовала фаза, которую Анна Ахматова называла «вегетарианской»[1037]. Но даже пытки не позволяли «дойти до души», как считал Павличенко. Это было всего лишь средство для достижения чего-то более страшного.

Что же могла сделать судебная система, включающая допросы с пытками и ложными признаниями, принудительным трудом на морозе и медленной смертью от недоедания, если этого не могли сделать расстрелы? Историк Адам Улам называл сталинский террор «абсурдным», потому что он не щадил тех, кто был верен режиму. Стоит также отметить невероятную растрату ресурсов, что опровергает теорию о том, что основная цель строительства лагерей была экономической. Что за экономический смысл в том, чтобы отправлять людей на Дальний Восток в товарных вагонах, холодных зимой и непроветриваемых летом, кормить их соленой едой без воды, чтобы почти все умерли в пути, а остальные настолько ослабели, что не смогли работать? Какие экономические соображения диктовали превращение опытных инженеров, технических работников и ученых в неквалифицированную рабочую силу «на полюсе холода»?

Однако эта система становится понятной в свете ленинского императива: причинять максимальный вред не только телу, но и душе, не просто уничтожать, но дегуманизировать врагов. Такое поведение становится вполне логичным, если учесть, что создание нового типа человека (нового «советского человека») требовало полного разрушения старого порядка, не только уничтожения учреждений и людей, но также всего того, что составляло человечность. В романе «Жизнь и судьба» Гроссман задает свой главный вопрос: «Претерпевает ли природа человека изменение, становится ли она другой в котле тоталитарного насилия? … В ответе этом – судьба человека и судьба тоталитарного государства. Изменение самой природы человека сулит всемирное и вечное торжество диктатуре государства, в неизменности человеческого стремления к свободе – приговор тоталитарному государству»[1038].

Лучшие писатели советского периода исследовали этот процесс советской дегуманизации. Они задавались вопросом: что же раскрывали в человеческой душе нечеловеческие условия? Никто не исследовал эту тему глубже, чем бывший колымский заключенный Варлам Шаламов. Персонаж его рассказа «Любовь капитана Толли» отказывается принимать передачи от жены, потому что, как объясняет он другому заключенному, «мы с вами не то что по ту сторону добра и зла, а вне всего человеческого»[1039]. Колымские заключенные утрачивали все свои прежние интересы и заботы. В рассказе Шаламова «Надгробное слово» Глебов, который забыл имя своей жены, знает, что не вернется домой, даже если сможет, потому что больше не в состоянии разделять обычные человеческие заботы. Не сможет он и объяснить, что ему довелось повидать. Только на собственном опыте может человек познать то, что рассказчик «Последнего боя майора Пугачева» называет «голодом многолетним, ломающим волю»[1040]. Тот, кого не арестовывали, не поймет, что заключенным (и бывшим заключенным) «от зрелища человека вкушающего нельзя отвести глаз»[1041].

Если личность заключена в связи времен, создаваемой памятью, как полагал Лок, значит, многие заключенные лишались и того и другого. «Я все забыл, – говорит персонаж рассказа Шаламова «Домино». – Я отвык вспоминать»[1042]. Евгения Гинзбург видела людей, у которых «прежнее оказывалось … вытесненным окончательно. … Это были как бы деревянные куклы-марионетки, без привязанностей, без душевной жизни и, главное, без памяти. Такие люди никогда не вспоминали о воле, о человеческом периоде своей жизни»[1043]. Конечно, их тела сохраняли следы прежней жизни (власти могли опознать их трупы), но этого было нельзя сказать об их душах. Или же их биография и личность были очень глубоко запрятаны?

Память и забвение

Персонаж романа «Анна Каренина», гедонист Стива Облонский развил в себе способность забывать все неприятное. Он не страдает от проблем с памятью, просто он в совершенстве овладел навыком забвения[1044]. Его могут развить в себе целые народы.

Если только человек осознает возможность и весь ужас утраты прошлого, он может понять, почему Шаламов и другие писатели считали память высшей ценностью. В рассказе «Поезд» освободившийся заключенный чувствует, «как будто видел только многолетний