Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

В кульминационной главе «Архипелага ГУЛАГ», «Восхождение», Солженицын замечает, что в какой-то момент арестованные, пленники и заключенные лагерей встают перед выбором: стоит ли им «выжить любой ценой?» «“Любая цена” – это значит ценой другого». Станет ли человек отбирать пайку у того, кто слабее, красть его обувь, доносить на него, чтобы добиться для себя послаблений, будет стукачом, начнет предавать товарищей, делать все, что угодно, чтобы выжить и даже «устроиться тепло»?[1075]

«Это великий развилок лагерной жизни, – утверждает Солженицын. – Отсюда – вправо и влево пойдут дороги, одна будет набирать высоту, другая низеть. Пойдешь направо – жизнь потеряешь, пойдешь налево – потеряешь совесть»[1076]. На Колыме этот вопрос вставал с такой остротой, как не вставал даже в «Мертвом доме» Достоевского.

Режим утверждал, что, поскольку за пределами цепи причин и следствий, управляемых материалистическими природными законами, не существует ничего, единственный материалистический стандарт нравственности заключен в последствиях действий: «важен результат». Эта идея «давно уже привилась нашему отечеству, а ее – еще и еще подпускают». «Представление о том, что важен только материальный результат», настолько глубоко пронизало советскую культуру, пишет Солженицын, что когда видных советских деятелей обвиняют в измене, «то народ только ахает и многоусто удивляется: “чего ему не хватало?!” Очевидно, люди полагали, что, если у этих деятелей «было жратвы от пуза, и двадцать костюмов, и две дачи, и автомобиль, и самолет, и известность – чего ему не хватало?!!» Миллионы советских людей не могли представить, чтобы человеком «могло двигать что-нибудь, кроме корысти. Настолько все впитали и усвоили: “важен результат”»[1077].

Большевики переняли эту идеологию у русских социалистов, объясняет Солженицын. «Важен результат! Важно сколотить боевую партию! захватить власть! удержать власть! устранить противников!» Когда люди, считавшие именно так, становятся заключенными, то по-прежнему верят, что важен результат, и потому необходимо «выжить любой ценой»[1078].

Давайте зададимся вопросом: кто вел себя достойнее под давлением – заключенные большевики или верующие? Материалисты или те, кто признавал всеобъемлющие принципы добра и зла? Тот, кто поступал благородно, или тот, кто стал негодяем?

К удивлению материалистов-ленинцев вроде Евгении Гинзбург, верующие проходили испытание, которое другим оказывалось не по силам. Им были небезразличны другие люди. Гинзбург пишет, как немка Лидия, которую она называет «фанатичной … адвентисткой седьмого дня», утешала ее, когда она мучилась от невыносимого чувства вины, словно ее захватило «Зло с большой буквы, почти мистическое в своей необъяснимости». Лидия проявила «простую человеческую теплоту», сострадание, которое, согласно советской морали, было всего лишь контрреволюционной чепухой. «Она гладит меня по голове и несколько раз повторяет по-немецки слова библейского многострадального Иова: “То, чего я боялся, случилось со мной; то, чего я ужасался, пришло ко мне”. Это было толчком». Гинзбург «упала на руки этой чужой женщине из неизвестного мне мира и разрыдалась. Она гладила меня по волосам и повторяла по-немецки: “Бог за сирот. Бог за сирот”»[1079].

Невзирая на последствия, верующие, с которыми сталкивалась Гинзбург, не совершали поступков, которые они считали дурными. Она рассказывает историю «полуграмотных воронежских религиозниц», смелость которых помогала поддерживать моральный дух других заключенных. После отказа работать в Пасху их заставили стоять босиком в ледяной воде. «Не помню уж, сколько часов длилась эта пытка, для религиозниц – физическая, для нас – моральная. Они стояли босиком на льду и продолжали петь молитвы», в то время как остальные заключенные плакали или умоляли охранников сжалиться[1080]. Моральная пытка, испытанная Гинзбург при виде добровольных страданий других людей, говорит о ее нематериалистической, противостоящей марксизму-ленинизму вере в нечто иное, помимо блага партии или собственных интересов.

Размышляя о стойкости верующих, другие заключенные задавались вопросом, был ли это «фанатизм или настоящая стойкость в отстаивании свободы своей совести? Называть их безумными или восхищаться ими? И самое главное, волнующее: смогли бы мы так?» Сам факт, что эти вопросы вообще приходили им в голову, говорит о том, что они начали испытывать уважение к абсолютным ценностям, к добродетели, не считающейся с последствиями. Особенно тревожил их вопрос личной смелости, потому что он намекал этим образованным людям, что между образованием и благородством характера не существует связи или, возможно, существует связь отрицательная. Гинзбург почувствовала «проявление того Великого Добра, которое, невзирая ни на что, правит миром»[1081].

Гинзбург осталась марксисткой, но другие поверили в нравственные абсолютные истины, а некоторые и в Бога. Но помимо положительного примера верующих, заключенные были свидетелями отрицательных проявлений характера таких же интеллигентов, как они сами. Шаламов писал, что быстрее всех остальных «интеллигент превращается в труса, и собственный мозг подсказывает ему оправдание своих поступков. Он может уговорить себя на что угодно, присоединиться к любой из сторон в споре». Если ему будет выгодно, он готов сотрудничать даже с безжалостными ворами-рецидивистами, которые заставляют других заключенных подчиняться им. Он с легкостью оправдывает свое поведение, называя уголовников борцами «за народные права». «“Плюха”, удар, превращает интеллигента в покорного слугукакого-нибудь Сенечки или Костечки. Физическое воздействие становится воздействием моральным»[1082].

Солженицын добавляет: после ареста большевики вели себя хуже остальных, и чем более высокое положение они занимали, чем больше смертных приговоров вынесли, тем более подлыми в итоге оказывались. «Жертвы большевиков с 1918 по 1936 никогда не вели себя так ничтожно, как ведущие большевики, когда пришла гроза на них. Если подробно рассматривать всю историю посадок и процессов 1936–1938 годов, то отвращение испытываешь не только к Сталину с подручными, но – к унизительно гадким подсудимым, омерзение к душевной низости их после прежней гордости и непримиримости»[1083].

Нержин, герой романа «В круге первом», осознает трусость интеллектуальной элиты, которой он так восхищался. «В условиях, где только твердость, воля и преданность друзьям являли сущность арестанта и решали участь его товарищей, – эти тонкие, чуткие, многообразованные ценители изящного оказывались частенько трусами, быстрыми на сдачу, а при их образованности – отвратительно изощренными в оправданиях сделанной подлости»[1084].

В романе «В круге первом» рассказывается история Иннокентия Володина, высокопоставленного большевистского чиновника, который принимает официальную мораль режима. Убежденный, что значение имеет только результат, он организует жизнь таким образом, чтобы максимально увеличить свое благосостояние, или, по его собственным словам, живет как эпикуреец. После ареста философия Эпикура становится смехотворной. «Хорошо сочинять философию под развесистыми ветками» или в уютных университетских кабинетах, но на советском допросе «мудрость великого материалиста оказалась лепетом ребенка»[1085].

Этический релятивизм, согласно которому добро и зло считаются всего лишь отражением классовых интересов, социальных условий или личных вкусов, теперь кажется Володину абсурдным. Он всегда соглашался с Эпикуром в том, что «внутренние