Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

чувства удовольствия и неудовольствия суть высшие критерии добра и зла», однако теперь он возражает: «Сталину приятно убивать – значит, для него это добро?»[1086] В соответствии с высшими моральными критериями?

«И как мудро кажется, когда этих философов читаешь на воле! Но сейчас добро и зло для Иннокентия вещно обособились и зримо разделились»[1087]. Он вспоминает, как отреагировал на дневники своей матери и дореволюционные письма. Она писала: «Жалость – первое движение доброй души». На что Иннокентий подумал: «Жалость? Это чувство постыдное …. Так вынес он из школы, из жизни». Старомодное представление матери о том, что необходимо уважать «чужие, даже враждебные тебе мнения», заставило Иннокентия возразить: «Если я обладаю правильным мировоззрением, то разве можно уважать тех, кто спорит со мной?» И в противоположность всему тому, чему его учили, мать и ее друзья верили в абсолютные истины и «всерьез писали с больших букв: Истина, Добро и Красота; Добро и Зло; этический императив. В языке, которым пользовался Иннокентий и окружающие его, слова были конкретней и понятней: идейность, гуманность, преданность, целеустремленность»[1088].

Когда Нержин заявляет, что верит в «свою семью» и «неприкосновенность личности», Рубин спрашивает, как он может верить в такие «расплывчатые амебные понятия … в двадцатом веке? Ведь это все понятия классовые!» Нержин возражает, что «справедливость – ни от чего не зависит! … Справедливость – это глава угла, это основа мироздания», однако и ее Рубин считает классовым понятием. Как и Ленин, он признает лишь две позиции – либо вы за партию, либо против нее. «Придется тебе дать отчет: по какую сторону баррикады ты стоишь?!»[1089]

В предыдущем разговоре с Кондрашёвым Нержин обсуждает преобладающие в обществе идеи, что «не надо этих больших букв над добром и злом» и что «бытие определяет сознание». Однако Кондрашёв возражает, что «в человека от рождения вложена некоторая Сущность! Это как бы – ядро человека, это его я! Никакое внешнее бытие не может его определить!» Более того, «каждый человек носит в себе Образ Совершенства, который иногда затемнен, а иногда так явно выступает! И напоминает ему его рыцарский долг!» Не смейтесь над этими средневековыми понятиями: «При рыцарях не было концлагерей! И душегубок не было!»[1090]

Художник Кондрашёв написал картину, изображающую «момент, который может быть у каждого человека, когда он внезапно впервые увидит Образ Совершенства», в данном случае «мгновение, когда Парсифаль впервые увидел – замок! святого!! Грааля!!!» Не обращая внимания на разверзшуюся перед его лошадью пропасть, Парсифаль зачарованно глядит на оранжево-золотистое сияние, затопившее небо и исходящее «то ли от Солнца, то ли от чего-то еще чище Солнца, скрытого от нас за замком. … Игловидно поднимаясь на всю высоту картины до небесного зенита – не четко-реальный, но как бы сотканный из облаков, чуть колышистый, смутный и все же угадываемый в подробностях нездешнего совершенства, – стоял в ореоле невидимого сверх-Солнца сизый замок Святого Грааля»[1091].

Поэзия за решеткой

Русская традиция предлагала заключенным еще один Святой Грааль, исходящий из источника чище Солнца: поэзию или литературу вообще. Многие бывшие заключенные вспоминали, как их утешали заученные стихи. Они сохраняли в себе прошлую жизнь и их непрерывное существование в ней. К тому же власти были бессильны отнять у них поэзию. Услышав истории о заключенных, читающих стихи, новые заключенные понимали, что поэзия связывала их с теми, кто был здесь до них, и традиция чтения стихов заключенными представляла собой целую главу русской литературы[1092]. Но самое главное, поэзия, словно добро или Бог, стала абсолютной ценностью, а чтение стихов превратилось в молитву. Поэзия доказывала, что во Вселенной есть нечто большее, кроме цепочки материальных причин и следствий, диктуемых природными законами. В поэзии были заключены высшие ценности, ради которых можно было осмысленно жить и умереть.

В рассказе «Шерри-бренди» Шаламов представляет смерть великого поэта Осипа Мандельштама в пересыльном бараке на пути в трудовой лагерь, добраться до которого у него не хватит сил. «Поэт умирал», – так начинается рассказ. Мандельштам верил в бессмертие не «в человеческом образе, как некой физической единицы», а в бессмертие поэзии. «Уж творческое-то бессмертие он заслужил. … И значение этого слова [“вдохновение”] впервые открылось ему во всей полноте. Стихи были той животворящей силой, которой он жил. … Он не жил ради стихов, он жил стихами». Теперь «было так наглядно, так ощутимо ясно, что вдохновение и было жизнью … чтожизнь была вдохновением». Стихи могли выразить все, что угодно. «Вся жизнь легко входила в стихи и там размещалась удобно. И это так и должно было быть, ибо стихи были словом»[1093].

Имело ли значение то, что его стихи никогда не будут записаны? Вовсе нет, ведь поэзия принадлежала не нашему миру, а иному, не цепи причин, а царству ценностей. «Записать, напечатать – все это суета сует. Все, что рождается небескорыстно, – это не самое лучшее. Самое лучшее то, что не записано, что сочинено и исчезло, растаяло без следа, и только творческая радость, которую ощущает он …, доказывает, что стихотворение было создано, что прекрасное было создано»[1094]. Нельзя приравнивать красоту или любую другую абсолютную ценность к ее результату.

Для других заключенных абсолютной ценностью было знание. Солженицын описывает группу интеллектуалов – настоящих интеллектуалов, не интеллигентов, профессионалов и просто образованных людей, – которые находились на пороге смерти, однако в отведенное им время решили устроить «семинар», где каждый будет рассказывать о своей профессии. «От раза к разу они недосчитываются участников: те уже в морге… Вот кто может интересоваться всем этим, уже костенея предсмертно, – вот это интеллигент!»[1095] Для этих людей ценность имеют отнюдь не результаты знания.

Страдание

Страдание привело Солженицына и многих других к Богу. В русской литературной традиции страдания могут либо изуродовать, либо возвысить личность. В романе «Братья Карамазовы» они сделали Федора Павловича совершенно омерзительным. В результате он приобрел психологию жертвы, которой «приятно обидеться»[1096]. Обида ставит человека в положение морального превосходства, так что он может даже сам искать возможности быть оскорбленным или находить оскорбление там, где его нет. В своем творчестве Достоевский исследует этот аспект человеческой психологии так, как не исследовал его ни один философ, психолог или другой писатель. Всем его романам можно дать название одного из произведений – «Униженные и оскорбленные».

Но Достоевский с непревзойденной глубиной писал и о том, как страдание способно возвысить душу. Эпиграф «Братьев Карамазовых» – «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода»[1097] – говорит о