Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Русскую литературу также можно назвать литературой обращения. Некоторые самые известные примеры мы уже приводили в третьей главе. Вновь и вновь страдание ведет к осознанию истины или обращению к Богу. В автобиографическом произведении Толстого «Исповедь» повествуется о том, как он пришел к вере. Князь Андрей в «Войне и мире» и Каренин в «Анне Карениной» испытывают чувство христианской любви к врагу, и это единственные психологически убедительные описания такого рода любви в мировой литературе. О подобных трансформациях идет речь в «Хозяине и работнике», «Смерти Ивана Ильича», «Бог правду видит, да не скоро скажет» и других рассказах Толстого. В некоторых чеховских произведениях, включая его любимый рассказ «Студент», правдоподобно описан процесс духовного перерождения. А в романе Булгакова «Мастер и Маргарита» даже Понтий Пилат становится верующим. Жесточайшие условия советского периода предоставляли пшеничному зерну множество возможностей умереть, а иногда даже принести плод.

В книге Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо» женщина-зенитчица говорит о людях, которых она убила. «Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там… Там я стала молиться». Она продолжает молиться, потому что понимает, что убивала и, что бы ни утверждала советская материалистическая этика, смерти этих людей на ее совести. «Потому что старая стала. О своей душе молюсь. Наказала дочери, чтобы после смерти все мои ордена и медали не в музей, а в церковь отнесла. Отдала батюшке»[1098].

Солженицын предлагает нам прочесть «Архипелаг ГУЛАГ» как историю своего обращения к вере. Именно поэтому он рисует столь отталкивающий портрет самого себя до ареста и прослеживает все стадии, которые привели его к трансформации взглядов. Все пережитое и увиденное испытывает его и, если подумать, возможно, косвенным образом испытывает и нас. Это произведение с подзаголовком «Опыт художественного исследования» является адаптацией романа воспитания.

Как только вы отвергнете принцип «выжить любой ценой», объясняет Солженицын, вы тут же безоговорочно воспримете ценности, которые невозможно свести к простой практической целесообразности. Вы поймете, что самое главное «не результат важен – а дух! Не что сделано – а как». Это откровение преобразует личность «в направлении, самом для тебя неожиданном. … Ты подымаешься». Душа, сухая прежде, «от страдания сочает», и вы смотрите на своих товарищей-заключенных другими глазами. «Именно в неволе в первый раз мы узнали подлинную дружбу!»[1099] Аристотель различал полезную дружбу, когда люди в основном заинтересованы тем, что «приятно им», и «истинную дружбу», когда каждый из друзей искренне думает о благополучии другого. «Те, кто желают добра своим друзьям и делают ради них все, есть самые настоящие друзья», – заключает Аристотель[1100]. Или, говоря словами Солженицына, вы учитесь ценить дружбу не за «результат», а за «дух».

По мере возвышения вы понимаете, что «смысл земного существования – не в благоденствии, как все мы привыкли считать, а – в развитии души». Если это так, тогда наказание «подает надежду». Солженицын вспоминает, что «понял правду всех религий мира: они борются со злом в человеке (в каждом человеке)», а не приписывают зло исключительно внешним условиям[1101]. Научившись сочинять и запоминать стихи, Солженицын записывает пришедшие ему на ум строки:

 Не рассудком моим, не желаниемОсвещен ее [моей жизни] каждый излом —Смысла Высшего ровным сиянием,Объяснившимся мне лишь потом.    И теперь, возвращенною мероюНадчерпнувши воды живой, —Бог Вселенной! я снова верую!И с отрекшимся был Ты со мной…[1102]  

Толстой и другие классики считали своим долгом осуждать тюрьму, а Солженицын, отбывавший срок в условиях, которые этим писателям и не снились, говорит: «Благословение тебе, тюрьма!»[1103]

8. Кто не виноват? Поиск алиби

Основное правило эпохи – не замечать реальности … оперировать только категорией желательного.

Надежда Мандельштам[1104]

Солженицын признавался, что в то время, когда он считал себя непогрешимым, он был жесток именно по этой причине[1105]. Размышляя об этом, он задумывается о причинах зла.

Для Солженицына, Гроссмана и других русских писателей XX века традиционный вопрос богооправдания – «почему Бог допускает существование зла?» – превратился в вопрос «как человек становится злым?»[1106]. Ответственность за это лежит не на Боге, а на нас самих.

Ужасы советского режима, превосходящие все ужасы режима царского, заставили писателей нанести на карту зла новую территорию. По словам Солженицына, когда писатели прошлого, Шекспир, Шиллер, Диккенс, задавались вопросом о природе зла, их представления были пустяковыми по сравнению с тем, что происходило в XX столетии. Аналогично Бахтин отмечал, что, несмотря на все величие пьес Эсхила, Софокла и Еврипида, эти драматурги были «наивны», потому что «слишком мало соприкасались с пустотой, они мало видели и знали страшного, да и не могли его знать. Не могли его знать. … Это были, несмотря на свою исключительную силу и высоту, в сущности, дети» по сравнению с теми, кто стал свидетелем XX века[1107].

Что же делало людей способными на такое невиданное зло? Или, как перефразировал этот вопрос Солженицын, почему Макбет и Яго убили всего несколько человек, в то время как Ленин, Сталин и Гитлер убивали миллионы? Он отвечает, что у Макбета и Яго не было «идеологии», не было всеобъемлющей системы определения добра и зла и отказа от ответственности за личные поступки. Именно в этом и заключается различие, потому что реальные злодеи не похожи на книжных, тех, кому нравится творить зло. Нет, они уверены, что творят добро.

Прежде чем человек начинает совершать зло, объяснял Солженицын, он должен найти «оправдание своим действиям», чтобы убедить себя, что воровство, разрушения, убийства и пытки служат благу. «У Макбета слабы были оправдания – и загрызла его совесть». Однако идеология служит оправданием всего, чего угодно. «Идеология! – это она дает искомое оправдание злодейству и нужную долгую твердость злодею. Та общественная теория, которая помогает ему перед собой и перед другими обелять свои поступки и слышать не укоры, не проклятья, а хвалы и почет». Испанские инквизиторы призывали себе на помощь религию, нацисты – расу, а «якобинцы (ранние и поздние) – равенство, братство, счастье будущих поколений»[1108].

Будучи веком идеологии, XX век дозволял такие злодейства, которые не мог даже представить XIX век. «Благодаря Идеологии досталось Двадцатому веку испытать злодейство миллионное». Солженицын упоминает широко распространенный слух о том, что, поскольку многие заключенные были бесполезны, а в результате расстрелов возникала необходимость избавляться от трупов, некоторых якобы скармливали живьем крокодилам[1109] в зоопарках. В конце концов в период голода любое другое продовольствие пришлось