Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

В противном случае он просто бы нашел способ снять с себя ответственность и отыскал новое алиби. Когда большевистский режим пал, многие оправдывали свои поступки, обвиняя во всем «тоталитаризм», но как говорил Сергей Довлатов: «Кто написал четыре миллиона доносов?»[1124] Те, кто не прибегал к этому оправданию, утверждали: мы усвоим урок, когда перестанем жаловаться на то, что они сделали с нами, и начнем каяться в том, что сделали мы.

Что такое самообман?

«[Я] верил, потому что хотел верить», – объяснял Копелев[1125]. Советский опыт придавал новый смысл главной теме реалистических романов: самообману. Людям было в чем обманываться, и у них появилось множество новых способов это делать.

Авторы реалистических романов, осознавая всю загадочную сложность человеческой личности, пытались исследовать главную причину этой сложности, множественные способы обмануть или ослепить самого себя. По знаменитому выражению Ларошфуко, «себялюбие наше таково, что его не перещеголяет никакой льстец»[1126][1127]. Оно всегда на шаг впереди самых изобретательных попыток его перехитрить. Больше всего мы обманываем себя тогда, когда воображаем, что свободны от самообмана.

Интеллигенты и утописты в целом считали самообман продуктом эксплуататорских социальных условий, который должен был исчезнуть вместе с ними. В будущем обществе, утверждал Писарев, «новые люди устро ивают свою жизнь так, что их личные интересы ни в чем не противоречат действительным интересам общества». «В жизни новых людей, – продолжал он, – не существует разногласия между влечением и нравственным долгом», и потому им нет нужды обманывать себя. Если такой человек обнаружит, что все же не был честен с самим собой, то, согласно знаменитому высказыванию Писарева, он «наплевал бы себе в глаза»[1128]. В утопиях Беллами, Морриса, Чернышевского и других самообман исчезает вместе с капитализмом, и человеческая природа предстает в своей первозданной чистой цельности[1129].

В отличие от них, в реалистических романах самообман предстает как неотъемлемая часть человеческой природы. Подобно себялюбию, он принимает множество форм. В романах Джейн Остин «гордость и предубеждение» искажают наше восприятие, и потому мы видим то, что хотим видеть, и не замечаем опровергающих свидетельств. В «Эмме» (Emma) Остин демонстрирует этот процесс, вынуждая читателей делать те же ошибочные выводы, что и сама героиня. Булстрод из романа Джордж Элиот «Мидлмарч» убеждает себя, что его эгоистичные поступки – это то, «чего требует слава божья», а когда нравственность и накопление богатства вступали в спор, он придавал «нужную форму своим побуждениям, приведя их в соответствие с привычными понятиями о нравственности», чтобы то, что он собирается сделать, совпало с тем, чего он хочет[1130].

Перефразируя мысли Булстрода, Элиот демонстрирует нам один из вариантов развития этого процесса. Когда Булстрод хочет совершить бесчестный поступок, он отказывается представлять его как единое целое, так что «он и в те отдаленные времена, и сейчас, оживляя их в памяти, расчленил это обстоятельство на незначительные эпизоды, каждый из которых он по здравом рассуждении счел простительным»[1131].

Элиот описывает психологию Булстрона намного искуснее, чем великие сатирики изображают типичных лицемеров. Булстрод – не Тартюф. «Вероятно, существуют лицемеры, которые дурачат свет своими вымышленными убеждениями и притворными чувствами, – замечает Элиот, – но Булстрод был не таков. Просто этот человек, чьи желания оказались сильнее его убеждений, привык внушать себе и окружающим, что, удовлетворяя свои желания, он всегда действует согласно убеждениям»[1132].

Как обычно, далее Элиот обращается к читателям, утверждая, что и все мы не отличаемся от Булстрода. Просвещенные люди могут утешать себя, приписывая бесчестность Булстрода его религиозным воззрениям, на которые мы смотрим с презрением, но, поступая так, мы сами поддаемся самообману. Мы похожи на Булстрода больше, чем нам того бы хотелось, и «если это лицемерие, то оно проявляется по временам в любом из нас, независимо от того, считаем ли мы, что человечество все более приближается к совершенству, или … пылко веруем во всеобщее братство», как поступают благомыслящие светские люди. «Эта казуистика не в большей мере свойственна христианской религии, чем использование высоких слов для низменных побуждений свойственно англичанам. Любая доктрина может заглушить в нас нравственное чувство, если ему не сопутствует способность сопереживать своим ближним»[1133].

Сюжет романа «Братья Карамазовы» построен вокруг нежелания Ивана признаться даже самому себе в том, что он желает смерти своему отцу Федору Павловичу. Смердяков опосредованно, завуалированным способом излагает многоступенчатый план, который обязательно приведет к смерти старика, если только Иван уедет из города, чтобы события могли развиваться своим чередом. Смердяков подстраивает все таким образом, что теперь действия Ивана нацелены на предотвращение убийства, а не на подстрекательство к нему. Чтобы дать согласие, Ивану необходимо всего лишь поступить необдуманно и не возражать против плана, единственной его ролью в котором будет самоустранение. Смердяков обращается к желанию Ивана без апелляции к его сознательной воле.

Иван мог бы с легкостью расшифровать эти намеки. Он мог бы задаться вопросом, почему его осаждают «разные странные и почти неожиданные совсем желания, например: уж после полуночи ему вдруг настоятельно и нестерпимо захотелось сойти вниз … и избить Смердякова, но спросили бы вы, за что, и сам он решительно не сумел бы изложить ни одной причины в точности, кроме той разве, что стал ему этот лакей ненавистен как самый тяжкий обидчик, какого только можно приискать на свете»[1134]. Если бы он задумался, что вызвало это чувство, то сразу понял бы, на что соглашается. И тогда убийства бы не произошло. Но именно по этой причине Иван предпочел не задумываться.

Вместо этого Иван «попробовал было “не думать”» об этом желании и о том, почему его порой охватывала «какая-то необъяснимая и унизительная робость»[1135]. Покидая город, он также не задается вопросом, отчего называет себя подлецом.

Как и многие из нас, Иван совершает желаемое «невольно». Его «поступок» – Достоевский заключает это слово в кавычки – представляет собой бездействие, он переключает свое внимание на что-то другое и потому так до конца и не осознает того, на что соглашается. Если бы он это осознавал, то сразу бы отверг. Когда мы хотим избежать осознания чего-то неприятного, мы сознательно подавляем тревожные звоночки, как только приближаемся к истине. И именно за это мы несем ответственность.

Иван утверждает, что люди не несут ответственности за свои желания – «кто же не имеет права желать?» – однако это противоречит Нагорной проповеди, в которой осуждаются не только дурные поступки, но и недостойные желания. Своим сюжетом Достоевский продемонстрировал, почему с психологической точки зрения Евангелие верно. Большая часть злых поступков происходит не потому, что их совершают какие-то небывалые злодеи, а потому, что совсем