Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

бы изымать у рабочего класса. Солженицын отмечает, что не уверен в правдивости этого слуха, однако с точки зрения советской власти нет никакой причины не скармливать заключенных крокодилам, если это окажется «целесообразно». Как мы уже знаем из предыдущей главы, в соответствии с советской формулой нравственности значение имел только результат. Эта идея проводила черту, которую «не переступить шекспировскому злодею, но злодей с идеологией переходит ее – и глаза его остаются ясны»[1110].

Алиби

Идеология предоставляет то, что Бахтин в своих ранних эссе по этике называл «алиби». Логика алиби такова: на первый взгляд кажется, что поступок совершил я, но на самом деле это не так. Ответственность лежит на ком-то или на чем-то другом. Поэтому вполне можно подумать: мое «я» было или могло бы быть где-то далеко, поскольку действие совершил не я[1111].

Когда человек заявляет о своем алиби, это значит, что он может совершить самое гнусное преступление, не беря на себя ответственность за него. Он совершает его, по словам Бахтина, как «представитель»: это был не я, а группа или нечто абстрактное, представителем которого я являюсь. Это «особенно часто имеет место при политической ответственности», отмечал Бахтин[1112].

Подобное мышление в буквальном смысле безответственно: используя алиби, человек отказывается от ответственности, отказываться от которой нельзя. Человек – и вы, и я – всегда несет ответственность за то, что делает или не может сделать в один неповторимый отрезок времени. Каждый момент представляет «данную единственную» возможность, на которую должен откликнуться лишь я один, а не человечество в целом. «Нет человека вообще, есть я, есть определенный конкретный другой». Фундаментальный смысл ответственности заключается в том, что ее нельзя переложить на кого-либо другого. Бахтин называет это «не-алиби». Мы должны «утверждать» наши действия и должны осознавать: «То, что мною может быть совершено, никем и никогда совершено быть не может»[1113].

В русской литературе XIX века приводится целый перечень алиби. Как мы уже знаем, Стива Облонский и его сестра Анна Каренина прибегали к детерминизму. «Виной всему я, а не виноват», – находит Стива себе оправдание, а Анна говорит Долли, что ее нельзя ни в чем винить, потому что ничто не могло произойти иначе. В романе Гончарова «Обрыв» Райский говорит сам себе, что у людей нет воли, за которую они могут нести ответственность, поскольку «то, что называют волей – эту мнимую силу, так она вовсе не в распоряжении господина … подлежит каким-то посторонним законам и действует по ним, не спрашивая его согласия»[1114].

Представление о том, что люди целиком и полностью являются продуктом своей среды, общества или эпохи, в которую они живут, предполагает широкий спектр всевозможных алиби. «Сам по себе я ничто, я только частица необходимого социального зла, – говорит доктор в повести Чехова «Палата № 6». – Значит, в своей нечестности виноват не я, а время… Родись я двумястами лет позже, я был бы другим»[1115].

Лаевский, герой повести Чехова «Дуэль», научился мастерски и красноречиво перечислять подобные отговорки. Как язвительно, но вполне справедливо замечает фон Корен:

«В качестве друга я журил его, зачем он много пьет, зачем живет не по средствам и делает долги, зачем ничего не делает и не читает … – и в ответ на все мои вопросы он горько улыбался, вздыхал и говорил: “Я неудачник, лишний человек”, или: “Что вы хотите, батенька, от нас, осколков крепостничества”. … Или начинал нести длинную галиматью об Онегине, Печорине, байроновском Каине, Базарове, про которых говорил: “Это наши отцы по плоти и духу”. Понимайте так, мол, что не он виноват в том, что казенные пакеты по неделям лежат нераспечатанными … а виноваты в этом Онегин, Печорин и Тургенев …. Причина … видите ли, лежит не в нем самом, а где-то вне, в пространстве. … “Мы люди восьмидесятых годов”. … Его распутство, необразованность и нечистоплотность составляют явление естественно-историческое, освященное необходимостью … и что перед Лаевским надо лампаду повесить, так как он – роковая жертва времени»[1116].

Кто все это делает?

Согласно советской идеологии, благомыслящие люди должны были поступать «как представители» в идеале всегда. По теории партийности, настоящему большевику даже не было нужды приводить свое мировоззрение в соответствие с линией партии, поскольку он в такой степени впитал в себя партийный дух, что автоматически думал нужным образом. Лев Копелев объяснял: «Умение относиться ко всему на свете – к теориям и делам, к истории и к современности, ко всем людям и к самому себе – именно так, как в данное мгновение нужно партии, и умение в любых обстоятельствах думать и действовать только в интересах партии назывались большевистской партийностью. Это было едва ли не мистическое свойство»[1117]. Истинный большевик вел себя как машина, выполняющая приказы партии. По словам Игоря Шафаревича[1118], «некогда Иосиф Виссарионович Сталин назвал нас всех “винтиками” и любовно поднял тост за здоровье “винтиков”»[1119].

Когда героиня «В круге первом» Клара говорит Эрнсту о большевистской жестокости, он отвечает «мягко, но уверенно …. Кто это – “делает”? Кто это – “хочет”? История. Нам с вами иногда кажется это ужасным, но, Клара, пора привыкнуть, что существует закон больших чисел. Чем на большем материале развертывается какое-нибудь историческое событие, тем, конечно, больше вероятность отдельных частных ошибок …. Главное – убедиться, что процесс этот неизбежен и нужен»[1120]. Этот довод кажется Кларе убедительным[1121].

Копелев вспоминал, что в молодости гордился тем, что отбирает провизию у голодающих крестьян. «Сам участвовал в этом, ходил, рыскал, искал спрятанный хлеб … и старался не слушать, как воют бабы, как визжат малыши… Тогда я был убежден, что … их горе, их страдания – от их же собственной несознательности или от происков классового врага»[1122]. Но прежде всего, по словам Копелева, он делал это, потому что «вместо Рока действовала историческая необходимость. И в нее я верил более истово, чем в детстве верил в Бога»[1123]. Ему было стыдно не за то, что он морил крестьян голодом, а за свою жалость к ним. «Я принадлежал к единственно праведной партии, был бойцом единственно справедливой войны за победу самого передового класса в истории и, значит, за конечное счастье всего человечества». Копелев понимал, что «судьба одного человека и даже судьбы сотен тысяч были уже арифметически ничтожными величинами». Как в бою порой приходится пожертвовать ротой для спасения полка, так и при мировой революции «можно было пожертвовать целыми странами и народами – Польшей, Финляндией…»

17

Копелев не оправдывал себя своей идеологической обработкой.