Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Шаламов отмечал, что душа обнажалась не только когда у человека что-то отнимали, но и когда давали. Находясь при смерти, герой рассказа «Сентенция» попадает в геологоразведочную группу, и ему больше не приходится голодать. Вначале им владеют «равнодушие – бесстрашие. Я понял, что мне все равно – будут меня бить или нет, будут давать обед и пайку – или нет». Но по мере того, как он набирает вес, человеческие чувства возвращаются к нему, и, наблюдая за этим процессом, он отмечает, какие из них возвращаются первыми. Вероятно, это самые базовые чувства, но только не любовь. «Как мало нужна людям любовь. Любовь приходит тогда, когда все человеческие чувства уже вернулись. … Да и возвращается ли она?» Сначала приходит страх, потом зависть. «Я позавидовал мертвым своим товарищам – людям, которые погибли в тридцать восьмом году». Он с научной дотошностью отмечает, что жалость к животным «вернулась раньше, чем жалость к людям»[1062]. Зависть прежде любви, жалость к животным прежде жалости к людям: что же говорят эти факты о человеческой природе? Была ли у какого-нибудь антрополога возможность их наблюдать? И представлял ли он вообще возможность проведения такого полевого исследования?

Поскольку его лексикон давно ограничился всего несколькими словами, герой пугается, «когда в моем мозгу, вот тут – я это ясно помню – под правой теменной костью – родилось слово, вовсе непригодное для тайги, слово, которого и я сам не понял, не только мои товарищи». Он прокричал «Сентенция!» Герой вспомнил звучание слова задолго до того, как вспомнил его значение, а затем то же самое произошло и с другими словами по очереди. «Каждое … возникало раньше на языке, а потом – в мозгу»[1063]. Разве какой-нибудь лингвист когда-либо указывал на этот факт в человеческом языке?

Душа и страх

Даже свободные люди порой понимали, что их души под угрозой. Достоевский подчеркивал, что личность может проявляться лишь в отношениях с другими людьми. Или, как утверждал Бахтин, личность развивается в диалоге. Можно предположить, что социализм должен был способствовать развитию по-настоящему социальной личности, но в реальности произошло совершенно противоположное. Партия способствовала максимальной атомизации.

Как следует из названия, тоталитаризм подразумевал тотальный контроль над людьми или в крайнем случае попытки этого достичь, чтобы ни один аспект жизни не оставался вне поля зрения партии. Иначе как можно создать совершенно новый тип человека? В 1927 году Луначарский объяснял, что «то, что до сих пор называлось частной жизнью, не может от нас ускользнуть. Именно в этом и заключается последняя цель революции»[1064]. Поэтому, насколько это возможно, цель состояла в том, чтобы разрушить или нанести ущерб горизонтальным связям (между людьми), не определенным вертикальными связями (между партией и человеком). Образцом была экономика, где обмен происходил через главных плановиков[1065]. В романе «1984» Уинстон Смит решается на бунт посредством недозволенной любовной связи: его душа уничтожается, когда он и с возлюбленной отрекаются друг от друга. Последние слова романа – «Он любил Большого Брата» – ужасают, потому что говорят о полном исчезновении личности.

В 1920-х годах семья могла попасть под подозрение, потому что, как писал историк Орландо Файджес, «семья была самым большим препятствием на пути к социализации детей». В то время как в современной Америке считают, что детям больше всего нужна любовь, Файджес цитирует советского педагога Злату Ильину, которая утверждала: «Своей любовью к ребенку семья превращает его в эгоистичное существо, считающее себя центром мира». В «Азбуке коммунизма», авторами которой были Николай Бухарин и Евгений Преображенский, высказывалась надежда на наступление времени, когда родители по отношению к ребенку больше не будут использовать слово «мой», а станут одинаково заботиться обо всех детях[1066]. Восхваление Павлика Морозова за донос на отца в НКВД (1932) способствовало превращению детей в шпионов[1067]. Это также затрудняло свободное общение дома.

Коммунальные квартиры, в которых несколько семей делили кухню и ванную комнату, появились как часть политики по развитию коллективного духа в противовес семейному. Конечно, в таких жилищных условиях кто-то также мог подслушать инкриминирующее замечание и написать донос. Чтобы не дать людям формировать горизонтальные связи, необходимо было уничтожить доверие. Одна из причин приговора врачам (в 1938 году и в послевоенном деле врачей) состояла в том, чтобы подорвать доверие там, где оно было больше всего необходимо. «Никто никому не доверяет, – писал 13 августа 1936 года в своем дневнике Александр Аросев. – И даже сама необходимость в доверии пошатнулась». «Мир товарищества превратился в борьбу за выживание», – писал историк Юрий Слёзкин[1068].

Мемуаристы неоднократно подчеркивали, что в обществе царили страх и паника. «Все улыбаются …. Отсутствие улыбки означает страх или неудовольствие, – вспоминала Надежда Мандельштам. – Каждый … ходит веселым добрячком»[1069]. Спрятаться было невозможно; даже неправильные мысли объявлялись преступными. Среди сокращений, используемых для обозначения преступлений, появилось КРМ, что означало «контрреволюционное мышление»[1070]. И потому мы вполне можем поверить, что некто был арестован, потому что «контрреволюционно улыбался», объяснял Андрей Синявский. «Само присутствие скепсиса, сомнения, иронии, юмора – сделалось криминальным». Синявский вспоминает, как одна женщина рассказала соседке, что ей снился сон, в котором она занималась любовью с наркомом по военным делам Климентом Ворошиловым, после чего ее арестовали за «неэтичные сны о вождях»[1071].

В своей автобиографии специалист по Советскому Союзу Вольфганг Леонгард, который вырос в СССР и работал в правительстве Восточной Германии, прежде чем сбежать в Югославию, вспоминал популярный «анекдот “в 4 часа утром”» (время, когда чаще всего происходили аресты). Пять московских семей просыпаются в 4 утра от громкого стука и требований открыть дверь. Но все слишком напуганы, чтобы повиноваться. Наконец один жилец «решается» открыть дверь. Все слышат, как он с кем-то шепчется. После этого он возвращается и с просиявшим лицом говорит: «Не беспокойтесь, товарищи! Ничего не случилось! Это только наш дом горит…»[1072].

Герой романа Солженицына «В круге первом» Иннокентий Володин спрашивает сам себя: «Чего-то всегда постоянно боясь – остаемся ли мы людьми?»[1073] Надежда Мандельштам вспоминала, что ее муж Осип как-то сказал, что «у нас берут “безошибочно”: уничтожался не только человек, но и мысль»[1074], а с ним и душа.

Испытание

Экстремальные условия подвергали испытанию нравственные принципы. В этом отношении они продолжали дело романа идей, в котором эти самые идеи оценивались по своим последствиям. Как поведут себя люди, придерживающиеся той или иной философии, если их арестуют, подвергнут