Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Михаила Шолохова «Поднятая целина», посвященном коллективизации сельского хозяйства, главный герой Давыдов упрекает Андрея за его нежелание убивать классовых врагов. «Я… с детишками не обучен воевать!..» – кричит Андрей, ведь это совсем не то, что убивать вооруженных врагов на фронте. «Да разве это дело? Я что? Кат, что ли? Или у меня сердце из самородка?» Когда ему приказали застрелить Гаева и его 11 детей, продолжает жаловаться Андрей, «на мне ажник волос ворохнулся! … Ну, тут я глаза зажмурил, ухи заткнул и убег за баз! … И заплачу! Я, может, своего парнишку…»[1008]

Эта речь приводит Давыдова в бешенство. «Ты их жалеешь… Жалко тебе их. А они нас жалели? Враги плакали от слез наших детей?»[1009] Давыдов рассказывает, как капиталисты сослали его отца в Сибирь после забастовки, и о других ужасах режима. Если спросить, какое отношение к этим жестоким капиталистам имели дети Гаева, то вы столкнетесь с ключевым принципом не только советской этики, но и всех политических движений, разделяющих людей на две группы – эксплуататоров и эксплуатируемых, нашу расу или нацию и чужую или любые другие категории. Каждый человек в «плохой» категории автоматически становится таким же, как все остальные, или ответственным за их поступки. Пока вы не поймете этот принцип, у вас может появляться соблазн учитывать личную ответственность человека, нежели его принадлежность к прежде привилегированной и могущественной группе.

Другой персонаж, ставший свидетелем этой ссоры, внезапно вскакивает на ноги. «Гад! – поносит он Андрея. – Как служишь революции? Жале-е-ешь? Да я… тысячи дедов, детишков, баб… Да скажи мне, что надо их в распыл… Для революции надо… Я их из пулемета… всех порежу!»[1010]

Политика партии определяет мораль. А «политика нашей партии», объясняет Давыдов, состоит в том, чтобы «уничтожить кулака как класс, имущество его отдать колхозам …. Товарищ Сталин точно подсчитал эту арифметику и сказал: уволить кулака из жизни!»[1011]

Безграничное насилие

Мы уже знаем, что дореволюционные террористы зачастую не могли устоять перед притягательностью насилия, но за редким исключением не считали убийство нравственно простым делом. В воспоминаниях Фигнер, в романах Савинкова и Степняка и в различных идеологических манифестах мы находим аргументы, оправдывающие насилие, даже в случае смерти людей и даже если оно разрушает самого террориста. Однако большевики сделали максимальное насилие не только допустимым и нравственно доступным, но и обязательным. Именно нежелание убивать стало аморальным. Жестокость стала не прискорбной необходимостью, а добродетелью.

«Насилие тоталитарного государства так велико, что оно перестает быть средством, превращается в предмет мистического … преклонения», – объяснял Гроссман в романе «Жизнь и судьба». Возьмем для примера Юрия Пятакова, которого Ленин называл одним из шести самых многообещающих коммунистов. В 1928 году Пятаков встретил в Париже своего старого друга Н. В. Вольского, которого мы знаем как Николая Валентинова, и тот принялся упрекать его за отречение от прежних троцкистских взглядов. Пятаков объяснил изменение своей позиции горячей верой в то, что партия может достичь того, что люди всегда считали невозможным. Она могла совершить чудеса:

«Ленин говорил: “Диктатура пролетариата есть власть, осуществляющаяся партией, опирающейся на насилие и не связанной никакими законами”. На чем в этой формуле нужно сделать главное ударение – на “насилии” или на “несвязанности никакими законами”? Конечно, на последних словах. … Беспредельным расширением возможного, превращением того, что считается невозможным, в возможное, этим и характеризуется большевистская коммунистическая партия. … Это есть черта, … делающая ее партией “чудес”»[1012].

Наложение ограничений – моральных или иных – на безграничное насилие было равно отречению от главной партийной ценности. Без нее партия превратилась бы в очередной орган управления, а не в чудотворца. Для такой партии, объяснил Пятаков Вольскому, «мы сумеем за 24 часа выбросить из мозга идеи, с которыми носились годами. … Настоящий большевик … растворяется в коллективе, именуемом партией. Такое насилие над самим собой чувствуется остро, болезненно, но в прибегании к этому насилию с целью сломать себя и быть в полном согласии с партией и сказывается суть настоящего большевика-коммуниста, до конца связанного с партией»[1013].

«Всем существом быть согласным» с тем, во что не веришь? Описывая двоемыслие, Оруэлл имел в виду именно такой тип мышления: «Зная, не знать; верить в свою правдивость, излагая обдуманную ложь; придерживаться одновременно двух противоположных мнений, понимая, что одно исключает другое, и быть убежденным в обоих …; отвергать мораль, провозглашая ее …; и главное, применять этот процесс к самому процессу – вот в чем самая тонкость …. И даже слова “двоемыслие” не поймешь, не прибегнув к двоемыслию»[1014][1015]. Пятаков продолжает, что «если партия … будет требовать белое считать черным – я это приму и сделаю это моим убеждением», то есть он должен не просто утверждать, а на самом деле верить![1016]

В 1936 году Пятаков написал в секретариат партии письмо с обличением самого себя за то, что не разоблачил троцкистские связи своей жены. Чтобы загладить вину, он предложил не только свидетельствовать против нее на суде, но после вынесения ей приговора самому ее расстрелять. Но вскоре Пятаков сам стал главным подсудимым в нескольких показательных процессах и был расстрелян[1017]. Ему не позволили самому вынести себе приговор.

Никакой смены ролей

На Западе для опровержения позиции оппонента часто задают вопрос: что было бы, если бы роли изменились? Если бы другая сторона поступила так же и выдвинула те же доводы, вы бы их приняли? Каким бы естественным нам ни казался этот вопрос, многие русские революционеры не только не признавали его, но порой даже не понимали. Без тени иронии Вера Фигнер осуждала правительство за насилие, применяемое для подавления революционного насилия. Как они смеют защищаться! Она негодовала по поводу того, что Софья Перовская, руководившая убийством Александра II, была «предательски схвачена на улице»[1018]. Предательски?

Описывая различные способы обмана, маскировки, дезинформации, бандитизма, проникновения на территорию противника и выдачи себя за «претендентов на престол», Фигнер была потрясена тем, что один из ведущих революционеров, Дегаев, с которым она работала, на самом деле оказался полицейским агентом. Она не могла смириться с тем, что он ее обманул. Ложь Дегаева, объясняла Фигнер, «колебала основу жизни – веру в людей, ту веру, без которой революционер не может действовать. Он лгал, притворялся и обманывал …. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни»[1019]. Ей, очевидно, никогда не приходило в голову подумать над своей жизнью, полной обмана.

Одна из