Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

будут «обнаруживать ту же злость, жестокость, подлость, хищность и жадность», необходимо уничтожить целую расу[963]. Поэтому Павлов призывал к гражданской войне, в которой одна часть человечества уничтожит другую. По замечанию историка Анны Гейфман, теория Павлова «не вызвала никаких негативных чувств, возмущения или протестов и даже не привела к разногласиям среди максималистов». И хотя они не приняли позицию Павлова в качестве формальной программы, «он продолжал считаться ведущим идеологом максимализма». Другой максималист, Михаил Александрович Энгельгардт, также поддерживал «Красный террор» ради уничтожения «не менее 12 000 000 контрреволюционеров, включая кулаков, фабрикантов, банкиров и попов»[964].

По этой теории человек объявляется контрреволюционером не из-за своей деятельности, а из-за своего классового происхождения. В 1918 году председатель ЧК Мартын Иванович Лацис приказал революционным трибуналам, ведущим упрощенное судопроизводство, игнорировать личную вину или невиновность. «Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить – к какому классу он принадлежит, какого он происхождения …. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность “Красного террора”»[965].

Когда Сталин начал кампанию по «ликвидации кулачества как класса» и приступил к насильственной коллективизации сельского хозяйства, он руководствовался той же логикой, корнями уходящей не только в марксизм-ленинизм, но и в интеллигентскую традицию вообще. Если отдельные люди не несут ответственности за преступления, значит, нет смысла судить их как отдельных личностей. Вместо этого следует полностью уничтожить те классы, которые, согласно этой теории, культивируют нежелательные ценности или условия жизни. Поскольку количество способов выделения той или иной группы в соответствии с профессией, образованием, местом жительства, этническим происхождением и т. д. является неограниченным, мишенью может стать любой.

В романе Гроссмана «Жизнь и судьба» чекист Каценеленбоген объясняет, что «личная невиновность – пережиток Средних веков, алхимия. Толстой объявил – нет в мире виноватых. А мы, чекисты, выдвинули высший тезис – нет в мире невиновных, нет неподсудных. … Каждый человек имеет право на ордер. Даже тот, кто всю жизнь выписывал ордера на других»[966].

Логика профилактического наказания потенциально ненадежных групп также привела к насильственной депортации в отдаленные регионы целых народов – корейцев, чеченцев, крымских татар, немцев Поволжья и других. Выжившие в пути оказывались на безлюдных территориях, где многие депортированные умерли. Евреи превратились в потенциальных иностранных агентов, особенно после создания Государства Израиль. Только смерть Сталина помешала их депортации[967].

Для советской власти, как и для Павлова, класс являлся наследственной чертой. Можно было подделать классовое происхождение, как поступали многие, но люди все равно жили в страхе «разоблачения», возможного раскрытия их истинного происхождения[968]. Виктор Штрум, персонаж романа Гроссмана «Жизнь и судьба», согласен с логикой «шестого пункта» бесконечных анкет, касающегося социального происхождения. «В шестом вопросе, всегда казалось Штруму, естественно выражалось справедливое недоверие бедноты, возникшее за тысячелетия господства богатых. … Он подумал: “Мне кажется моральным, справедливым социальный признак[а не индивидуальная ответственность]”». Но когда советская власть обращается против евреев, он задается вопросом «о действительности бездны между справедливым советским вопросом о социальном происхождении и кровавым вопросом немцев о национальности», потому что «немцам бесспорно моральным кажется национальный признак»[969]. В обоих случаях, по его мнению, люди становились мишенями не из-за своих поступков, а из-за происхождения.

Штрум всем своим существом протестует против убийства нацистами людей, пусть даже самых талантливых, добрых и чувствительных, лишь на том основании, что они евреи. «Но ведь у нас такой же принцип – важно, что из дворян, важно, что из кулаков, из купцов. … А ведь в наших анкетах речь идет даже не о купцах, священниках, дворянах. Речь идет об их детях, внуках. Что же, у них дворянство в крови, как еврейство, они купцы, священники по крови, что ли? Ведь чушь»[970].

Гроссман, еврей, первым написавший о Холокосте, развернувшемся на советской территории, приравнивал нацистов к советским властям. По его мнению, марксизм являлся классовым расизмом[971]. Он также осознавал, что марксизм, когда это было выгодно, легко превращался в классизм, основанный на принципе расы или национальности. Так происходило во время советской антисемитской кампании.

Цели и средства

Если мораль – всего лишь предрассудок или, говоря словами Раскольникова «напущенные страхи»[972], то существует ли грань, за которую не может перейти человек для достижения своей цели? Интеллигенты задавались вопросом: оправдывает ли цель любые средства? Следует ли террористу отказаться от убийства, если при этом могут погибнуть дети? И, если уж на то пошло, существуют ли причины не убивать детей для того, чтобы терроризировать население?

Если строительство социализма требует убийства тысяч, даже миллионов людей, стоит ли это сделать? В романе «Бесы» радикалы рассуждают о том, что, «срезав радикально сто миллионов голов и тем облегчив себя, можно вернее перескочить через канавку [в утопическое общество]»[973]. Достоевский единственный в то время полагал, что такие массовые убийства вполне вероятны, и, как утверждалось в известной «Черной книге коммунизма» (Le livre noir du communisme), абсолютный минимум гражданских лиц, убитых коммунистическими режимами в XX столетии, составлял 100  000 000[974].

Главный революционер романа Петр Степанович знает, что можно заставить более чувствительных людей согласиться с революционным насилием, если представить оппозицию недостаточно либеральной или «недостаточно передовой». Мы уже приводили слова майора из «Бесов»: «Я, признаюсь, более принадлежу к решению гуманному. … Но так как уж все, то и я со всеми»[975].

Историки задавались вопросом: почему Достоевский был единственным, кто предвидел, что XX век станет не временем расширения прав и роста благосостояния человека, а эпохой беспрецедентных ужасов, которые мы теперь называем тоталитаризмом? Как персонажам «Бесов» удалось воссоздать их в таких мельчайших подробностях? Думаю, на этот вопрос есть три ответа: 1) Достоевский всерьез воспринимал то, что обещали сделать интеллигенты, когда окажутся у власти; 2) он понимал психологию людей, подобных майору, которые станут поддерживать все более крайние взгляды; 3) он осознавал, что в отсутствие сопротивления дела могут зайти слишком далеко. Это было очевидно ему на примере террориста Сергея Нечаева, послужившего прототипом Петра Степановича, – этот революционер ужасал Достоевского, но очень нравился Ленину.

Для революционера, писал Нечаев, «нравственно все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ему»[976]. В сборнике «Вехи» Семен Франк писал о том, как «непризнание абсолютных и действительно общеобязательных ценностей», а также «культ материальной пользы большинства обосновывают примат силы над правом» и «идолопоклонническое обоготворение интересов партии»[977]. Цитируя речь Плеханова, в которой тот одобрял самые циничные и лживые тактики, Богдан Кистяковский, еще один автор «Вех»,