Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

не хочу счастия и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братии по крови …»[913]. Мы видели, что Иван Карамазов использует этот аргумент в своих нападках на все теодицеи, в том числе и светские, которые оправдывают или объясняют страдания индивидуума. Требуя от нас сравнить отвлеченные доводы с душераздирающим зрелищем страдающих детей, Иван не просто опровергает отдельные теории, а доказывает несостоятельность всего теоретического движения. Как Белинский требовал отчета о каждой из жертв инквизиции, так и Иван утверждал, что человеческое спасение не должно строиться на страданиях даже одного ребенка. Как Белинский был не согласен принять счастье, включающее причинение вреда хотя бы одному человеку, так и Иван полагал, что, даже если Бог примет его в рай, он «билет ему почтительнейше вернет»[914].

Полемика Белинского и обличения Ивана фактически определили русскую традицию борьбы с теоретизмом. В многочисленных романах до и после 1917 года персонажи противопоставляли теории страданиям, которым те находили оправдание.

Требует ли построение рая в будущем убийства детей в настоящем? В повести Александра Куприна «Яма» анархист Лихонин ведет борьбу с неизбежностью проституции. «Я анархист, – объясняет он, – потому что разум мой, когда я думаю о жизни, всегда логически приводит меня к анархическому началу. И я сам думаю в теории». Он придерживается мрачной теории, согласно которой темнее всего перед рассветом, и поэтому чем хуже, тем лучше:

«пускай люди людей бьют, обманывают и стригут, как стада овец, – пускай! – насилие породит рано или поздно злобу. Пусть насилуют ребенка, пусть топчут ногами творческую мысль, пусть рабство, пусть проституция …. Пусть! Чем хуже, тем лучше, тем ближе к концу. Есть великий закон, думаю я, одинаковый как для неодушевленных предметов, так и для всей огромной, многомиллионной и многолетней человеческой жизни: сила действия равна силе противодействия. Чем хуже, тем лучше»[915].

«Сила действия равна силе противодействия»: Лихонин полагает, что существует общественный закон по типу третьего закона Ньютона о движении (для каждого действия есть равное и направленное в противоположную сторону действие). Зная этот закон, продолжает Лихонин, он приветствует страдание. «Пусть накопляется в человечестве зло и месть … как чудовищный нарыв – нарыв – нарыв во весь земной шар величиной. Ведь лопнет же он когда-нибудь! И пусть будет ужас и нестерпимая боль», поскольку, согласно научному закону, они приведут человечество к «новой, прекрасной жизни»[916]. Это и есть теодицея в полном смысле слова.

Это все теория, однако после ее утверждения Лихонин высмеивает ее в духе Белинского и Ивана Карамазова. «Так именно я и многие другие теоретизируем, сидя в своих комнатах за чаем с булкой и с вареной колбасой, причем ценность каждой отдельной человеческой жизни – это так себе, бесконечно малое число в математической формуле, – объясняет Лихонин. – Но увижу я, что обижают ребенка, и красная кровь мне хлынет в голову от бешенства. … И … меня кидает в истерику от стыда за мои алгебраические выкладки. … Есть что-то в человеке нелепое, совсем не логичное, но что в сей раз сильнее человеческого разума»[917].

«Наше же несчастие в том, что мы начинаем мыслить именно с этого конца, – говорит мудрый Ананьев, герой чеховской повести «Огни». – Мы с первого же абцуга … взбираемся на самую высшую, конечную ступень и знать не хотим тех ступеней, которые пониже»[918].

«Преступление и наказание»: жизнь и теория

В «Преступлении и наказании» Раскольников поддерживает жестокие теории не из бесчеловечности, а, наоборот, из чрезмерной чувствительности к чужому страданию, которому он бессилен противостоять. Чем больше страдания затрагивают его и чем более беспомощным он себя чувствует, тем сильнее привлекают его теории, якобы демонстрирующие, что весь этот нравственный ужас лишен смысла.

Потрясенный чудовищной ситуацией Мармеладовых, Раскольников сначала оставляет им немного денег, а затем, не в силах помочь, с головой погружается в теорию о том, что понятия «добро» и «зло» – всего лишь ненаучные «предрассудки». Если это так, значит, угрызения совести, которые испытывает он, это «одни только страхи напущенные … и так тому и следует быть», потому что все происходит согласно законам природы. С тем же успехом можно жаловаться на закон тяготения. Точно так же Раскольников вначале зовет полицейского, чтобы спасти наивную девушку от преследующего ее насильника, после чего «в один миг его как будто перевернуло». Если посмотреть на случившееся с точки зрения современной социальной науки, убеждает он себя, вы увидите, что «такой процент, говорят, должен уходить каждый год». Однако ему в голову тут же приходит другая мысль: «Процент! Славные, право, у них эти словечки: они такие успокоительные, научные. Сказано: процент, стало быть, и тревожиться нечего. … А что, коль и Дунечка [его сестра] когда-нибудь в процент попадет!..»[919]

После кошмарного сна, в котором он видит, как крестьяне насмерть замучили лошадь, Раскольников просыпается с ужасным чувством, что и он тоже планирует преступление. «Неужели ж я … размозжу ей череп… буду скользить в липкой теплой крови …? Господи, неужели?» Но вместо того чтобы позволить этому чувству показать всю несостоятельность его теорий и вернуться к беспомощной чувствительности, Раскольников пытается списать свою эмоциональную реакцию на слабость. «Пусть, пусть даже нет никаких сомнений во всех этих расчетах, будь это все, что решено в этот месяц, ясно как день, справедливо как арифметика. Ведь я все же равно не решусь!..»[920]

Даже после признания в убийствах Раскольников по-прежнему считает свою теорию верной и полагает, что не смог следовать ей лишь из-за трусости. «“Чем, чем, – думал он, – моя мысль была глупее других мыслей и теорий …? Стоит только посмотреть на дело совершенно независимым, широким … взглядом, и тогда, конечно, моя мысль окажется вовсе не так… странною. О отрицатели и мудрецы в пятачок серебра, зачем вы останавливаетесь на полдороге! … Совесть моя спокойна»[921].

Только в самом конце романа он все же осознает не с помощью теоретических рассуждений, а непосредственным чувством, что в его сострадательных порывах больше мудрости, чем в любой возможной теории. Он «ничего бы и не разрешил теперь сознательно», потому что вместо того, чтобы анализировать, «он только чувствовал. Вместо диалектики наступила жизнь»[922].

Жизнь или теория? Для Чернышевского и для интеллигенции теория была необходимым проектом жизни. А для Достоевского и авторов реалистических романов она должна была прийти на место теории. Идущая в душе Раскольникова борьба этих двух позиций служила воплощением главного спора русской жизни.

7. Что не надо делать? Этика и материализм