Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

имени стало равняться 661, перестал ли он являться избранным для убийства Наполеона? Если предположить, что цифровое значение всех имен находится в промежутке между 100 и 4100, а в 1812 году было приблизительно 40 000 000 русских, значит, в среднем каждое число, включая 666, охватывало бы где-то 10 000 человек, и, разумеется, все эти люди не могли быть избранными для убийства Наполеона! Однако весь смысл подобного мировоззрения заключается в том, чтобы избавиться от скептицизма. Толстой предполагает, что человеческое стремление к определенности гарантирует, что у каждой такой системы обязательно найдутся последователи, что в действительности происходит и по сей день.

У Пьера появляются сомнения, когда он сталкивается со случайностями и индивидуальными ситуациями, которые не в силах объяснить его теория. Реакция на его речь перед братьями-масонами убеждает его в том, что единообразие, требуемое всеми системами, неосуществимо. Чтобы теория могла исключить всякое сомнение, не должно быть никаких сомнений в ее значении, если же теория должна исключить различия во мнениях, людям не следует придерживаться разных взглядов относительно ее содержания. Но больше всего в реакции на его речь Пьера беспокоит не несогласие, а согласие с оговорками. «Даже те из членов, которые, казалось, были на его стороне, понимали его по-своему, с ограничениями, изменениями, на которые он не мог согласиться, так как главная потребность Пьера состояла именно в том, чтобы передать свою мысль другому точно так же, как он сам понимал ее»[880].

Очевидно, индивидуальность является неотъемлемым свойством человеческой природы, так же как оно не является свойством природы молекул. Ее невозможно исключить, как воображал Пьер. «Пьера в первый раз поразило на этом собрании, – пишет Толстой, – то бесконечное разнообразие умов человеческих, которое делает то, что никакая истина одинаково не представляется двум людям. … На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся»[881].

Когда Пьер наконец приобретает мудрость, то прекращает свой поиск теорий. С удивленной снисходительностью и добродушным любопытством он принимает уникальность каждого человека и завоевывает любовь благодаря «признанию возможности каждого человека думать, чувствовать и смотреть на вещи по-своему …. Эта законная особенность каждого человека, которая прежде волновала и раздражала Пьера, теперь составляла основу участия и интереса, которые он принимал в людях. Различие … людей … между собою радовало Пьера и вызывало в нем насмешливую и кроткую улыбку»[882]. В то время как теоретизм порождает нетерпимый энтузиазм, мудрость приводит к появлению «кроткой насмешки».

Личность и роман

Открыв в человеке индивидуальность, Пьер начинает понимать то, что хотели сказать авторы реалистических произведений. Русские мыслители давно знали, а Бахтин подробно разъяснил, что в центре литературы стоят истина и ценности. Как в житиях святых существование Бога и ценность святости принимаются как должное, а в эпосах их место занимают героизм и ценность славы, так и в центре реалистических произведений, даже если в них прямо об этом не говорится, стоят личность и ценность самопознания[883]. Именно по этой причине многие романы названы в честь своих героев или героинь: «Джейн Эйр» (Jane Eyre), «Эффи Брист» (Effi Briest), «Дэвид Копперфильд» (David Copperfield), «Отец Горио», «Евгения Гранде» (Eugénie Grandet), «Кузина Бетта» (Cousin Bette), «Мадам Бовари» (Madame Bovary), «Ромола» (Romola), «Финеас Финн» (Phineas Finn), «Доктор Торн» (Doctor Thorne), «Анна Каренина».

Романы предполагают наличие удивительной уникальности и абсолютной неповторимости каждого человека, который не может быть сведен к одним лишь материальным причинам. За пределами того, что могут объяснить эти причины, всегда остается нечто неподвластное объяснению. «По художественной мысли Достоевского, – объяснял Бахтин, – подлинная жизнь личности совершается … в точке выхода человека за пределы всего, что он есть как вещное бытие, которое можно подсмотреть, определить и предсказать помимо его воли, “заочно”»[884].

Независимо от того, сколько категорий можно применить к Анне Карениной – социальный класс, эпоха, пол, семейный статус, даже черты личности, – ни одна из них не охватывает ее индивидуальность полностью. Плутарх, представлявший личность как соединение определенного количества свойств, интересовался, что произойдет с определенным типом человека, появившегося на свет в иной среде, и потому придумал «сравнительные жизнеописания», сравнивая Цицерона с Демосфеном, а Александра с Цезарем. Напротив, в реалистических романах ни одного перечня категорий не хватит для раскрытия личности. Что-то всегда остается за кадром или, как заметил Бахтин, всегда остается неискоренимый «избыток» с «нереализованными потенциалами»:

«Человек до конца невоплотим в существующую социально-историческую плоть. Нет форм, которые могли бы до конца воплотить все его человеческие возможности и требования, в которых он мог бы исчерпывать себя весь до последнего слова – как трагический или эпический герой, – которые он мог бы наполнить до краев и в то же время не переплескиваться через края их. Всегда остается нереализованный избыток человечности …. Все существующие одежды тесны (и, следовательно, комичны) на человеке. … Сама романная действительность – одна из возможных действительностей, она не необходима, случайна, несет в себе иные возможности»[885].

Если автор не способен понимать людей именно так, значит, он не пишет реалистические романы, хотя вполне способен создавать произведения иных жанров, например в жанре расширенной аллегории («Моби Дик», Moby-Dick), сатиры («Джозеф Эндрус», Joseph Andrews), приключений («Копи царя Соломона», King Solomon’s Mines), фэнтези («Властелин колец», The Lord of the Rings), мистики («Лунный камень», The Moonstone) или утопии («Через сто лет», Looking Backward, 2000–1887). Каждый из этих жанров имеет дело с другими вопросами, помимо исследования специфичных черт личности.

«Что делать?»: каждый человек – как все люди

Литературные утопии не только не интересуются личностью, но и явно отрицают ее. В этом отношении утопия и роман противостоят друг другу, и именно поэтому эти жанры нередко ссылаются друг на друга. Романы демонстрируют, что писатели-утописты глупы, а утопии – что романы вредоносны. Для Эдуарда Беллами, Уильяма Морриса и Чернышевского идея писателей-романистов о том, что человеческая многогранность не вписывается в простую формулу, является ложной, а утверждение романистов, что ни одно социальное решение не может подходить каждому индивидууму, способствует закреплению несправедливого общественного строя[886].

В утопии Чернышевского «Что делать?» этим вопросам уделено много внимания. Это произведение появилось как ответ на роман Тургенева «Отцы и дети», который, в свою очередь, стал реакцией на рецензию повести «Ася», написанную Чернышевским. Начиная с самых первых страниц, рассказчик «Что делать?» высмеивает романы и читателей, которым они нравятся. Если под талантом понимать способность создавать типично беллетристические сюжеты, автор с гордостью хвастается, что не обладает таким талантом[887]. Вместо таланта романиста автор предлагает читателям правду: «Истина – хорошая вещь: она вознаграждает недостатки писателя, который