Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Хитрость материи

Но как можно гарантировать, что наука будет служить правильной цели? Если вы хотите знать объективную правду, то этого может и вовсе не случиться. В романе «Август Четырнадцатого» историк Ольда Андозерская шокирует студентов, которые мечтают, чтобы изучаемые ими знания «помогали освобождению народа». «Дорогие мои, история – не политика, где один говорун повторяет или оспаривает то, что сказал другой говорун, – отвечает она. – Материал истории – не взгляды, а источники. А уж выводы – какие сложатся, хоть и против нас»[843]. Студентам такая беспристрастность кажется неслыханной.

Конечно, естественные науки представляют собой еще более серьезную проблему. Одно дело – находить цель в истории людей, которые сами ставят себе цели, и совсем другое – приписывать ее неодушевленным предметам. Нужно каким-то образом показать, что вещество не инертно, что оно ведет к благу. Или, как говорил Бердяев, «материализм представляет собой мифологизацию материи»[844].

Семен Франк задавал риторический вопрос: «Если мир … определяется только слепыми материальными силами, то как возможно надеяться, что историческое развитие неизбежно приведет к царству разума и устроению земного рая?» Почему «стихия слепоты и безмыслия» должнадействовать в соответствии с «покоряющей силой [человеческого] разума?» И каким образом «космические силы, которым нет дела до человека», могут быть направлены на осуществление человеческой мечты о «безмятежном рае человеческого благополучия?»[845]

Требуя «метафизического обоснования своих нравственных нужд», писал Франк, интеллигенция называла наукой процесс воображаемого исполнения желаний. И таким образом, «атеистический материализм спокойно сочетается с крепчайшей верой в мировую гармонию будущего; в так называемом “научном социализме”, исповедуемом огромным большинством русской интеллигенции, этот метафизической оптимизм мнит себя даже “научно доказанным”»[846].

Другими словами, «научный социализм» столь же бессмыслен, как клеточный капитализм или химический феодализм. Существительное выражает человеческие цели, в то время как прилагательное их исключает. То же противоречие заключено в «диалектическом материализме». Ведь диалектика всего лишь форма человеческой риторики или мышления, так как же тогда может быть диалектической материя? Электроны отталкивают друг друга, но спорят ли они? И все же когда такие фразы становятся обыденными, противоречие забывается. Как и в средневековой философии, природа словно начинает осознавать человеческие желания.

Лавров и Михайловский: научная субъективность

Каким же образом мыслители обнаружили в природе человеческую цель?[847] Для Гегеля и Маркса История была действующим лицом и потому имела цели. Она была заменой Бога, и именно благодаря такой замене эти философы находили столь сильную поддержку в России. Атеизм больше не предполагал, что цели являются случайными человеческими конструкциями.

По Марксу, динамика материи в итоге неизбежно приводит к коммунизму. Советские власти на основе этого заключили, что сомнения в «историческом материализме» были равнозначны сомнениям в существовании закона тяготения. С этой точки зрения становится понятна поздняя советская традиция отправлять диссидентов в психиатрические клиники.

В XIX веке другие течения, помимо марксизма, также утверждали законы неизбежного прогресса. Хотя сам Дарвин отрицал, что эволюция способна куда-либо привести, и настаивал на роли случайности, в России и в других странах его слова исказили, так что теперь выходило так, будто человеческая история следует целенаправленным законам естественной истории. Высмеивая такое мышление, философ Владимир Соловьев перефразировал силлогизм интеллигенции: человек произошел от обезьяны, а потому возлюби ближнего, как себя самого[848].

Философы-народники Петр Лавров и Николай Михайловский выбрали другое решение. Для Лаврова «объективный» взгляд на естественную науку, который исключает внимание к человеческим намерениям и целям, не предусматривает причину изучения окружающего мира. И поскольку люди также являются частью природы, их склонность рассматривать мир в контексте цели и оценивать его с моральной точки зрения представляет собой вполне естественный факт, и потому цель надо всегда принимать во внимание. Михайловский отмечал, что нежелание это сделать равно «измерению веса аршином»[849].

Кант утверждал, что хотя пространство, время и случайность относятся больше к области разума, а не окружающего мира, мы можем вполне оправданно их использовать: следуя этой логике, Лавров заявлял, что мы не просто можем, но и должны видеть цель в мире. А именно мы невольно располагаем исторические факты в контексте прогресса, ведущего к нам, находящимся в настоящем моменте. «В процессе истории мы неизбежно видим прогресс», утверждал Лавров, и с точки зрения наших настоящих идеалов «все явления обособляются как … нравственное добро или зло. Мы – с нашим нравственным идеалом, определяющим перспективу процесса истории, – становимся в конец этого процесса; все предыдущее становится к нашему идеалу в отношение подготовительных ступеней, ведущих неизбежно к определенной цели». Следовательно, «история представляется нам борьбою благодетельного и вредного начала, где благодетельное … достигло наконец той точки, на которой оно есть для нас высшее благо человечества»[850].

Герберт Баттерфилд называл подобное мышление фундаментальным заблуждением, «вигизмом», в честь историков-вигов, считавших, что история неуклонно вела к триумфу их либеральных ценностей. Он объяснял, что вигизм не ограничивается только вигами. Он происходит из «структурной уловки … [т. е. ] является результатом извлечения событий из исторического контекста и их структуризации при помощи системы прямых отсылок к настоящему», как если бы эпоха историка представляла собой внеисторическую наблюдательную позицию. С этой позиции историк мог «выносить ценные суждения и полагать их вердиктом истории». Баттерфилд называл такую необъективность «неисследованной привычкой ума», однако Лавров придерживался ее вполне сознательно. И в то время как Баттерфилд предостерегал нас от такого рода мышления, Лавров объявлял свой «субъективный» подход не только желательным, но и неизбежным[851].

Представив свое определение прогресса, Лавров отмечал: «Понятия, входящие в эту формулу, я считаю вполне определенными и не допускающими различных толкований», поскольку субъективность, о которой идет речь, касается, помимо прочего, не только индивидуальной или культурной перспективы, но и всего человечества[852]. И потому суждения на основе этой формулы считаются столь же верными, как и суждения любого из «объективных» подходов. В не меньшей степени, чем марксистские диалектики, она уполномочивает отнесение телеологии к истории.

Критики полагали, что подобное мышление выдает воображаемое исполнение желаний за науку. Бердяев говорил о «маниакальной склонности оценивать философские учения и философские истины по критериям политическим и утилитарным»[853].

Жизнестойкость материи

Официальная советская философия, конечно же, не нуждалась в «субъективности». Для суждения о фактах и теориях с политической точки зрения она использовала «Диалектику природы» (Dialektik der Natur) Энгельса в качестве непогрешимого путеводителя для объяснения объективной целенаправленности в природе и истории. Диалектический материализм предположительно продемонстрировал, что неизбежность коммунизма происходила из телеологии, свойственной самой материи.

Выражаясь советским языком, отрицать наличие цели у материи было равно погружению в «механистический», а не в диалектический материализм. Механистический материализм, характерный для Дидро, Ламетри и