Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Согласно Аристотелю, практическое суждение, основанное на опыте, а не на логическом заключении, может считаться истинным «в целом и по большей части» (одна из его любимых фраз). «Рассуждение будет удовлетворительным, если удастся добиться ясности, сообразной предмету, подлежащему рассмотрению. Ведь не во всех рассуждениях … следует добиваться точности в одинаковой степени, – объяснял Аристотель в “Никомаховой этике”. – Поэтому при подобных предметах рассуждений … желательно приблизительно и в общих чертах указать на истину, а если рассуждают о том, что имеет место лишь в большинстве случаев и при соответствующих предпосылках, то довольно уже и того, чтобы и выводы распространялись лишь на большинство случаев. … Ведь человеку образованному свойственно добиваться точности для каждого рода предметов в той степени, в какой это допускает природа предмета. Одинаково нелепым кажется как довольствоваться правдоподобными рассуждениями математика, так и требовать от ритора строгих доказательств»[789][790].

Для мыслителей, подобных Фигнер, и для русской интеллигенции в целом истинное знание заключалось только в теоретических рассуждениях, способных достичь безошибочных выводов. Одна из причин, по которым либеральная демократия не прижилась в России, состоит в том, что в ее основе лежит свобода мнения, понимание того, что события могут доказать ошибочность одних взглядов и подтвердить правоту других. Если же истина только одна, то зачем разрешать обсуждение или существование более чем одной партии? Когда в 1890-х годах начало развиваться российское либеральное движение, ему приходилось бороться с убеждением, разделяемым даже либералами, что открытость к различным точкам зрения указывает не на приверженность истине, а на интеллектуальное малодушие.

По мнению Фигнер, только человек упрямый, самолюбивый и «глухой к воплю народа и … к серьезному исследованию ученого» может с ней не согласиться. «И если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит»[791].

Ясное изложение фактов: Чернышевский и Ленин

Так же как религиозные фундаменталисты настаивают на абсолютной «ясности» Библии, Чернышевский и его последователи утверждали совершенную надежность наших чувств. Мир в точности такой, каким мы его видим. Если же это не так, то как нашим знаниям о нем можно доверять?

По мнению Чернышевского, скептические аргументы, выдвинутые Юмом и Кантом, представляли собой «метафизический вздор». По замечанию критиков, он отмахивался от них, даже не желая их осмыслить. К примеру, он часто путал утверждение о том, что мы не переживаем окружающий мир, как он есть, с отрицанием внешнего мира. Так же как мы знаем о себе, «что мы люди, – уверенно заявлял он, – мы имеем знание неисчислимого множества предметов, прямое непосредственное знание их, их самих»[792].

«Мы знаем предметы. Мы знаем их точно такими, каковы они на самом деле», – повторял Чернышевский. Если те, кто утверждает, будто «знания, получаемые через [зрение], недостоверны или не вполне сообразны с действительными качествами предметов», посмотрят на дерево, а затем на отражение этого дерева в зрачках другого человека, то сразу поймут, что два образа полностью совпадают. «Итак? – глаз ровно ничего не прибавляет и не убавляет …. Разницы между двумя картинками нет. Но “внутреннее чувство” … или “деятельность нашей сознательной жизни” не переделывает ли чего-нибудь в той картинке? – Опять мы знаем: нет»[793].

Конечно, сравнивать предмет с его отражением (в зрачках или где-либо еще) – все равно что сравнивать два своих представления, а не мое представление с представлением другого человека. К тому же если представления двух человек об одном и том же предмете совпадают, они оба могут быть обусловлены предрасположенностью человеческого разума[794]. Одним движением руки Чернышевский отмахивается от скептицизма, объявляя его ложным.

Будучи страстным поклонником Чернышевского, Ленин выдвигал практически те же доводы в отношении абсолютной надежности нашего восприятия. В своем сочинении «Материализм и эмпириокритицизм» (1909), оказавшем огромное влияние на советскую науку, он (как, впрочем, и всегда) отвергал утверждение Анри Пуанкаре о том, что современная физика вступила в «период сомнений». Для Ленина сомнения являлись реакционными – формой «агностицизма», ведущего к «фидеизму» и «мистицизму»[795].

Когда сомневающиеся говорят о вере в простую и совершенно надежную «копию» теории знания как о «наивном реализме», утверждал Ленин, они прибегают к «софизму самого дешевенького свойства. “Наивный реализм” всякого здорового человека, не побывавшего в сумасшедшем доме или в науке у философов идеалистов, состоит в том, что вещи … существуют независимо от нашего ощущения … и от человека вообще»[796]. Здесь Ленин, подобно Чернышевскому, приравнивает скептицизм в отношении надежности нашего восприятия к отрицанию внешнего мира. Подобная путаница сохранялась и в официальной советской философии.

«Агностицизм»

Ленин с презрением отзывался о своих оппонентах, называвших себя «ищущими» истину. Диалектические материалисты не ищут истину: они уже обладают ею. «Что касается до меня, то я тоже “ищущий” в философии», – язвительно писал он в предисловии. Однако на самом деле он искал причину, по которой его противники, вместо того чтобы признать общеизвестную марксистскую истину, «преподносят нечто невероятно сбивчивое, путаное и реакционное»[797]. Последнее прилагательное особенно важно, потому что для Ленина ошибки в любой области обязательно отражали классовые интересы.

Сложно переоценить влияние, которое ленинское презрение к «агностицизму» оказало на советскую науку. Считая его утверждение неопровержимым, советские ученые отрицали естественно-научные теории, предполагавшие, что у человеческого знания есть границы. К примеру, на Всесоюзном совещании по теории строения в органической химии, проводившемся в 1951 году, ученые отвергли химическую теорию резонанса, изначально предложенную Гейзенбергом и Полингом[798]. Квантовая теория привела ученых к заключению, что невозможно изобразить единую структурную схему молекулы, а реальная структура может являться «суперпозицией всех возможных отдельных структур или их “резонанса”». Для советских же ученых невозможность вывести единую структурную формулу являлась «агностицизмом», означавшим, что «резонанс» противоречил диалектическому материализму. Парадоксы, предполагаемые квантовой теорией, привели к ее отрицанию в сталинскую эпоху по ряду причин. Теорию относительности также обвиняли в агностицизме, потому что она не предусматривала наличия абсолютной системы координат и объективной сингулярности длины, интервалов времени и синхронности[799].

Для Ленина и его советских последователей марксизм-ленинизм был не просто очередной наукой. Физика, химия и биология продолжали меняться, в то время как марксизм-ленинизм открыл истину раз и навсегда. В своих воспоминаниях о Ленине Валентинов, готовивший материал для написания «Материализма и эмпириокритицизма», был потрясен его уверенностью в том, что Маркс и Энгельс не только были абсолютно правы, но и что выведенные ими фундаментальные принципы не подлежат изменению. «Ничто в марксизме не подлежит ревизии, – заявлял Ленин. – На ревизию один ответ: в морду!»[800]

Поэтому очень странно было называть марксизм-ленинизм «научным».