Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

этим термином), выпущенный 20 декабря 1917 года, привел к созданию печально известного ЧК (позднее назывался ОГПУ, НКВД, МГБ и КГБ). В 1918 году Политбюро приступило к созданию «концентрационных лагерей» (опять же термин большевиков). Ленин ясно дал понять, что большевики считают террор не крайней мерой, а выбором по умолчанию.

Чтобы укомплектовать быстро разрастающийся ЧК, Ленин завербовал бывших агентов Охранного отделения (царская тайная полиция), которые стали работать бок о бок со своими бывшими пленниками, террористами-революционерами[734]. Таких террористов было очень много, и они жаждали поскорее получить подходящее дело, поэтому многие, кто прежде сотрудничал с партиями, являвшимися противниками большевиков, «присоединились к ним и нередко возглавляли такие органы государственного террора, как областные и районные отделы пресловутого ЧК. … Бывшие террористы также вошли в состав революционных трибуналов [с полномочиями присуждать приговоренных к смерти]» и в другие «репрессивные органы»[735]. Их готовность к работе на прежних противников отражает дух чистой революционности, когда идеология имеет меньшее значение, чем практика самого терроризма.

Террористы в роли руководителей

 Нет большей радости, нет лучших музык,Как хруст ломаемых и жизней, и костей.  

Стихотворение из сборника «Улыбка ЧК»[736]

Чем же стали заниматься те, кто привык к террору, когда единственная сдерживающая их сила, царская полиция, прекратила свое существование? По словам Гейфман, «неограниченным насилием» в отношении «настоящих и предполагаемых контрреволюционеров, а также мирного населения отдаленных регионов. Массовые убийства, грабежи, изнасилования, избиения и пытки стали обыденным делом …. В ЧК, трибуналах, народной милиции и среди местных назначенцев советского правительства начался настоящий разгул ужасающего садизма»[737].

Обычно массовый террор считают идеей Сталина, но, как доказали многочисленные историки, это ошибка. Массовый террор, характеризующий советскую власть в 1930-х годах, являлся продолжением ленинской практики, которая, в свою очередь, произрастала из русской террористической традиции[738]. Сталин сам был бывшим террористом.

Восторг, с которым большевики поощряли, а порой даже требовали насилия, продолжает потрясать тех, кто сегодня читает об этих событиях. Троцкий утверждал, что большевики должны положить конец «вегетариански-квакерской болтовне о “святости человеческой жизни”», а в телеграмме астраханским товарищам требовал «казнить безжалостно». С самого начала сотрудники ЧК арестовывали и убивали совершенно случайных людей. «Мы должны казнить не только виновных, – объяснял Николай Крыленко, член коллегии Народного комиссариата юстиции. – Казнь невинных людей произведет на массы еще большее впечатление». Ленин рекомендовал устраивать публичные повешения в качестве устрашения[739].

В эпоху Красного террора правительство постановило, что «классовые враги и члены их семей» должны быть сосланы в лагеря[740]. Сталинская политика арестов целых семей, родственников и даже бывших супругов «врагов народа» была основана на прежней большевистской практике.

За 92 года, прошедшие между декабрьским восстанием 1825-го и революцией 1917 года, царский режим, считавшийся самым репрессивным во всей Европе, вынес 6321 смертный приговор, не каждый из которых был приведен в исполнение. А всего за два месяца террора новый большевистский режим уничтожил от 10 000 до 15 000 человек[741]. Продолжая дело дореволюционных террористов, ЧК сделал пытки обыденностью, а местные подразделения ЧК изобретали все новые способы причинения боли. Одно специализировалось на скальпировании, другое – на сожжении заживо, третье – на распятии. В киевском ЧК заключенных клали в гроб вместе с разлагающимся трупом. По всей стране, писал Сергей Петрович Мельгунов в своем исследовании «Красный террор в России», без суда и разбирательства чекисты пытали стариков, насиловали гимназисток, убивали родителей в присутствии детей, сажали людей на кол, запирали в подвалах с трупами[742]. Трудно поверить, но Ленин считал своих агентов слишком мягкосердечными. «Если мы виноваты в чем-либо, то это в том, что мы были слишком гуманны, слишком добросердечны»[743].

«Уже 26 октября [8 ноября по новому стилю]», писал в биографии Ленина Дмитрий Волкогонов, лидер большевиков «собственноручно написал “Проект Положения о рабочем контроле” …. “Виновные в нерадивости, сокрытии запасов, отчетов и пр. караются конфискацией всего имущества и тюрьмою до 5 лет”»[744]. 26 октября (8 ноября) – следующий день после захвата власти большевиками. Красноречивая фраза декрета «и пр.» повторялась и в других ленинских законопроектах в разных формах, например, в директиве от августа 1918 года, предписывающей «навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п.». Когда Петроградский совет запретил отдельным людям совершать случайные акты террора, Ленин отменил запрет. «Это не-воз-мож-но! – писал он. – Нужно поощрять энергию и массовидность террора»[745].

Безжалостность превосходила маккиавеллиевскую. Красный террор превратился в революционность безо всяких границ.

Террор как закон

«Когда нас упрекают в жестокости, – заявлял Ленин, – мы недоумеваем, как люди забывают элементарнейший марксизм»[746]. В этом он был прав: как может тот, кто читал большевистские декларации, включая многочисленные призывы Ленина к террору и гражданской войне, ожидать чего-то иного?

Ленин ясно дал понять, что террор был не временным средством на период, пока большевики полностью не установят власть. В своей знаменитой статье «К истории вопроса о диктатуре» он писал: «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть. Не что иное, как это, означает понятие: “диктатура”, – запомните хорошенько, гг. кадеты»[747]. Он утверждал, что власть делать все что угодно по отношению к кому угодно в любое время должна стать устойчивой чертой нового общества. Когда Дмитрий Иванович Курский, народный комиссар юстиции, работал над составлением нового российского законодательства (РСФСР), Ленин наставлял его: «Суд должен не устранить террор … а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас»[748]. Экстаз террора, по его мнению, должен был длиться вечно.

Самоубийство революционера

Буря улеглась, но лишь на время. Вскоре масштабный голод, вызванный попытками отменить деньги, криминализировать спекуляцию (то есть любую продажу, покупку или торговлю без официального контроля) и силой заставить крестьян отдать запасы зерна, вынудил режим перейти к новой экономической политике (НЭП), частично разрешавшей рыночную деятельность. Эта передышка задумывалась как можно более короткой. «Величайшая ошибка думать, что НЭП положил конец террору, – писал Ленин в 1922 году большевистскому лидеру Льву Каменеву. – Мы еще вернемся к террору и к террору экономическому»[749].

И все же многие посчитали НЭП предательством революционных надежд. Особенно удручающим для революционеров оказалось возвращение к повседневной жизни. Блок, слышавший музыку революции, приходил в отчаяние, когда «бюрократия, обман и казнокрадство неизбежно сменили порывы 1917 года». «Вошь победила весь свет», – писал он[750]. Символом триумфа повседневности Маяковский избрал «клопа» (название его самой знаменитой пьесы).

Рано или поздно стадия лиминальности завершается и возвращается привычная жизнь. Крушение веры