Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

стихийными революционерами. В «Катехизисе революционера», который Бакунин, очевидно, написал совместно с Нечаевым, он рекомендует образовать союз с «лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России»[678]. Как отмечала Гейфман, одна из причин, по которой так сложно подсчитать количество преступлений террористов, заключается в том, что многие преступники действовали под знаменем терроризма, в то время как сами террористы, экспроприировавшие собственность для своей партии, порой совершали преступления и ради наживы. Плеханов отмечал: «Трудно сказать, где кончается анархист и начинается бандит»[679]. Когда целью становится насилие, почему бы не попытаться извлечь из него выгоду?

Такой «революционизм», отмечал в «Вехах» Семен Франк, является «отражением метафизической абсолютизации ценности разрушения»[680]. По его мнению, он подпитывается своего рода метафизической ненавистью. Если тревога являет собой страх, постоянно ищущий свой объект, тогда ненависть по той же самой причине никогда не может быть утолена. Она питается от себя самой.

Стремление к тому, что Шиллер называл «всемирной революцией», отмечал историк Бернард Як, включает в себя «[постоянное] обнаружение новых объектов ненависти»[681]. Франк объяснял, что «психологическим побуждением и спутником разрушения всегда является ненависть, и в той мере, в какой разрушение заслоняет другие виды деятельности, ненависть занимает место других импульсов в психической жизни русского интеллигента». Такая замена происходит даже в самом кротком человеке, потому что это «не личная или эгоистическая ненависть. Вера обязывает его ненавидеть: ненависть в его жизни играет роль глубочайшего и страстного этического импульса»[682].

Мемуаристы, близко знакомые с Лениным, подчеркивали роль ненависти в выборе им способа насилия не в случае необходимости, а при любом удобном случае. Ленин мог любить людей «вообще» в отвлеченном смысле, как писал в 1924 году Горький из добровольной ссылки. Но «его любовь смотрела далеко вперед и сквозь тучи ненависти»[683]. Ленин жил ненавистью, делал выводы на основе ненависти и полагался на ненависть как на источник энергии. Когда какой-нибудь революционер не соглашался с ним, вспоминал его соратник Николай Валентинов, «в своих атаках, Ленин сам в том признавался, он делался “бешеным”. … Он бешено их всех ненавидит, хочет “дать им в морду”, налепить “бубновый туз”, оскорбить, затоптать, оплевать»[684]. Нанести противнику поражение и даже убить было недостаточно, потому что целью террора было не только сохранение режима.

Во время членства в большевистском правительстве Штейнберг отмечал, как лицо Ленина «прояснялось» при одной мысли о массовых «убийствах». Он цитирует требование Ленина о «жесточайшем революционном терроре»: «Жизнью заплатят тысячи наших врагов! Отныне гимном рабочего класса будет гимн ненависти и мести страшнее немецкого гимна ненависти к Англии»[685].

Именно в таком состоянии ума, вспоминал Штейнберг, Ленин требовал «массового террора» и депортации или расстрела «сотен проституток», немедленного ареста социалистов-революционеров и взятия заложников, убийства «целых семей» и использования ЧК (тайная полиция) «физических пыток». В такие минуты расчетливая тактика Ленина уступала место гневу и бешеной ненависти. Он призывал к невероятной жестокости не только к своим противникам, но и к рабочим и крестьянам, интересы которых расходились с его интересами, и постоянно подозревал преступную «слабость», если кто-то из большевиков предпочитал менее жестокую тактику, считая ее более эффективной[686].

Это было также справедливо в отношении Сталина. По небезызвестной легенде, существующей во множестве вариаций, лидер большевиков Лев Каменев рассказывал как-то о маевке большевиков в начале 1920-х годов. Когда кто-то спросил, что самое лучшее на свете, Каменев ответил «книги», а Радек – «любимая женщина». Для Сталина же это была месть врагам. Он якобы добавил: «Выбрать жертву, подготовить тщательно удар, беспощадно отомстить, а потом пойти спать. Слаще этого нет ничего в жизни»[687]. Многие сомневались в правдивости этой истории и полагали, что Каменев руководствовался какими-то корыстными мотивами. Возможно, наиболее примечательным из них является мотив, который предложил Стивен Коткин: Каменев вовсе не собирался очернить Сталина, а хотел «завоевать его милость»[688]. Для настоящего ленинца не было ничего слаще мести, основанной на ненависти.

Когда террористов мотивировала ненависть, «народ» переставал иметь значение. Савинков отмечал, что вместо сочувствия к страдающим массам террорист Федор Назаров относился к ним «с презрением … в его словах и делах красной нитью проходила не любовь к униженным и голодным, а ненависть к унижающим и сытым»[689]. В повести «Конь бледный» Ваня сравнивает Жоржа с извозчиком, который, потеряв все свое имущество при пожаре, вымещает злость, «лошаденку свою вожжей по глазам хлещет. … Так и ты, Жоржик, всех бы вожжей по глазам». На самом деле, объясняет Ваня, это справедливо в отношении всех нас. «Чем, милый, живем? Ведь голой ненавистью живем. Любить-то мы не умеем»[690].

Искусство и мученичество

Терроризм ради терроризма мог стать формой искусства. «Влюбленные в террористическое “искусство ради искусства”» его последователи гордились своим творческим превосходством[691]. Савинков также прибегал к этому мотиву. Он объяснял, что легендарный Каляев любил революционный террор так же, как любил революционных поэтов вроде Брюсова, Бальмонта и Блока, которые в то время «были чуждые революционерам». «Прирожденный поэт, он любил искусство» обоих видов[692]. Наверное, писатель-террорист Савинков мог бы сказать то же самое и о себе?

Среди женщин-террористок, особенно тех, кто вышел из религиозной семьи, целью часто было мученичество. «Самопожертвование … для многих революционерок стало самоцелью, – отмечала Донна Оливер[693]. – Помощь другим была второстепенной по сравнению с истинной целью – утолить стремление к мученичеству». Это стремление Оливер объясняет русской православной традицией самоуничижения[694]. Князья Борис и Глеб стали первыми русскими святыми, пострадавшими не за свои поступки, а потому что позволили убить себя без сопротивления, подобно Иисусу. В подобном мировоззрении цель способна очернить самопожертвование, сделав ее утилитарной и потому нечистой.

Как мы помним, Вера Засулич отрицала тот факт, что стать террористкой ее побудили страдания угнетенных. На это ее сподвигло желание мученичества. С детства зачарованная рассказами о смерти Христа, о жертве, которую он принес, когда все его покинули, она никогда не молилась, потому что «не его заступничества просить мне хотелось», и она не хотела, чтобы он ее спас, а, наоборот, хотела «спасать его». Утратив веру в Бога, Засулич сохранила желание заслужить «терновый венец» и потому примкнула к Нечаеву с его доктриной «обреченного революционера»[695]. Для тех, кто думал таким образом, насилие и убийства стали смыслом жизни. В романе «Преступление и наказание» Достоевский предполагает, что похожий мотив, помимо прочего, побудил Раскольникова к двойному убийству: преступление для наказания.

В детстве Вера, героиня повести Софьи Ковалевской «Нигилистка», читает своей няне рассказы из «Житий сорока мучеников и тридцати мучениц», которые ее сильно захватили. «“Зачем я не родилась в