Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

в лес … на весь день. … [Отцы и мужья] жили дома со своими и являлись в тюрьму только показаться». В Киеве группа заключенных революционеров возглавила забастовку и выпускала прокламации. Бежать было чрезвычайно легко, до такой степени, что один полицейский чин, удрученный короткими сроками, отмечал, что «не бежали только те, кто не хотел бежать»[716].

Либеральное саморазрушение

Вскоре после того, как Петр Столыпин в 1906 году стал председателем Совета министров, террористы бросили бомбы в его резиденцию во время принятия петиций. Было убито 27 человек и ранены 32, в том числе двое детей Столыпина. Политические убийства стали повседневностью: командующий Черноморским флотом и губернаторы Саратова и Варшавы погибли от рук террористов. Монархисты отвечали им контртеррором. По замечанию историка Ричарда Пайпса, «ни одно правительство в мире не могло оставаться безучастным перед лицом такого насилия»[717]. Столыпин ввел полевые суды для наказания тех, чья вина была очевидной: обвиняемым полагались свидетели, но не адвокаты. Этот закон действовал восемь месяцев, за которые было вынесено около тысячи смертных приговоров. Разгневанные либералы клеймили Столыпина и относились к террористам как к жертвам, а не как к лицам, совершавшим насильственные преступления. Один из лидеров кадетов, Федор Родичев, называл новую виселицу «столыпинским галстуком» – этот термин тут же вошел в обиход.

Хотя в апреле 1906 года Николай II объявил политическую амнистию, кадеты настаивали на «полной» амнистии, включая помилование террористов, поклявшихся продолжать убийства[718]. Солженицын цитирует знаменитое высказывание лидера кадетов Ивана Петрункевича: «Осудить террор? Никогда! Это была бы моральная гибель партии»[719].

Неужели либералы не понимали, что играют с огнем? Еще до конца 1917 года большевики провозгласили кадетов «врагами народа», находившимися «вне закона», что означало, что любой мог сделать с ними все, что угодно. Почти сразу же подверглись самосуду два бывших министра-кадета временного правительства, бывшие пациентами петербургской больницы[720]. И это было только начало.

Большевики приговорили к смерти не только кадетов, но и различные открыто революционные партии. В июне 1918 года они объявили меньшевиков и социалистов-революционеров контрреволюционерами, а к концу лета Ленин начал против них кампанию террора[721]. Показательный процесс над социалистами-революционерами состоялся в 1922 году[722]. С самого начала большевики арестовывали целые семьи известных революционеров из других партий, включая детей. Одиннадцатилетняя дочь лидера социалистов-революционеров Виктора Чернова «провела несколько недель в холодной камере печально известной тюрьмы на Лубянке практически впроголодь»[723].

Многие социалисты-революционеры и меньшевики были потрясены тем, что большевики обращались со своими товарищами-революционерами гораздо хуже, чем цари, а террор, которому они подвергали других, теперь был направлен на них самих. Поскольку Ленин никогда не скрывал своей любви к насилию и неоднократно демонстрировал полную нетерпимость к иному мнению, их наивность кажется поистине удивительной[724].

Могла ли причина их удивления, а также поддержка кадетами террористов крыться в таинственном ореоле революционера и мистическом притяжении самого политического насилия?

Обвал

Многочисленные критики обращали внимание на так называемый «обвал», то есть стремление прибегать к все более экстремальным формам насилия. Разумеется, этот процесс происходил во многих странах, что понимали русские радикалы, одержимо изучавшие французскую революцию. «Борьба между якобинцами и противниками якобинцев, террористами и антитеррористами привела к сокрушительной победе якобинцев и террористов», – писал историк Филипп Помпер о французской и русской революциях[725]. Один раз начавшись, процесс радикализации продолжается, и террористы становятся все более жестокими.

Гейфман указывает на появление «террористов нового типа», которые восторженно приняли неприглядную сторону революционности[726]. От убийства отдельных людей в случаях крайней необходимости они быстро перешли к убийствам случайных людей при любой возможности. Вскоре обыденным явлением стал садизм. «Стремление причинять боль превратилась из ненормального желания, свойственного психически неустойчивым личностям, в формально утвержденную обязанность», – объясняет Гейфман. Некоторых людей бросали в чаны с кипящей водой, других калечили до и после смерти[727]. Когда в разгар Большого террора Сталин узаконил применение пыток, он всего лишь заимствовал революционную традицию.

Чем же можно объяснить эту ситуацию, которая, по замечанию Помпера, «повторялась в истории других революционных организаций, как народнических, так и марксистских»?[728]

Чтобы ответить на этот вопрос, Помпер отметил еще один мотив терроризма ради самого терроризма: страстное желание одиноких и страдавших от отчуждения молодых людей обрести тесный круг общения, семью, связанную угрозой смерти. Это желание было особенно ярко выражено у совсем юных (около 22 % террористов из рядов социалистов-революционеров были людьми в возрасте от 15 до 19 лет) и детей[729]. Выбрав жизнь профессионального революционера, молодой человек «образовывал тесные связи с другими в процессе ученичества, принятия обязательств, принесения общих жертв и приносящей удовлетворение организационной работы, иными словами, социализации в некоей форме “радикального братства”». Именно эта социализация, по мнению Помпера, «создала эмоциональный фундамент для перехода к все более радикальным тактикам»[730].

Романы Савинкова и Степняка о террористах создавали восхитительно трагический ореол любви перед лицом неминуемой смерти, когда «дамоклов меч беспрерывно висел» над головами влюбленных, выражаясь словами Степняка. Когда герои романа «Андрей Кожухов» Андрей и Таня решают пожениться, объясняет Степняк, этот союз отличается от всех других, потому что «они даже не обманывали себя иллюзиями насчет его продолжительности. … Каждый день, каждый их час мог оказаться последним. … Но они не роптали. Опасности, сопровождавшие их жизненный путь, были в то же время светочами их любви», заставляя ее гореть еще ярче[731].

Близость смерти также укрепляет и преображает дружбу. Истинное товарищество существует лишь среди революционеров. Оно может бытовать лишь в партийном братстве.

Когда Сталин обвинил старых большевиков в нелепых преступлениях, которых они просто не могли совершить, они признались в них – по крайней мере, такое объяснение существует, – потому что не могли представить себе жизнь вне партии. В романе Артура Кёстлера «Слепящая тьма» (Darkness at Noon) подробнейшим образом исследуется психологическая подоплека такой эмоциональной связи. Когда герой романа, чьим прообразом стал Николай Бухарин, приговоренный к смерти Сталиным, размышляет о своей жизни, он понимает, что она не существует вне партии. «Создание Партии, развитие Движения – другого прошлого у него не было; его настоящее, так же как и будущее, было неотделимо от Партии, от Движения; но его прошлое воплощалось в них»[732][733].

Террор без конца

Размах насилия был обусловлен и другой причиной. Для тех, кто привык к опасности и постоянному риску, насилие вскоре становится рутиной и прекращает оказывать желаемое воздействие. Война со скукой становится скучной, постоянно повторяющееся насилие вскоре становится почти будничным, а борьба против повседневности превращается в каждодневную войну.

Захватив власть, большевики поспешили развязать террор. Декрет о «Красном терроре» (большевики гордились