Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Мистер Астлей и Алексей Иванович сходятся на том, что «рулетка только и создана для русских», которые считают кропотливый труд, осторожность и умеренность чем-то невыносимым, пригодным только для немцев, и полагают себя людьми крайностей. «На мой взгляд, все русские таковы или склонны быть таковыми, – утверждает Астлей. – Если не рулетка, так другое, подобное ей»[662].

Спокойствие – это нечто буржуазное. «Что бы я делал, если бы не был в терроре? – вопрошает герой повести «Конь бледный». – Я не знаю. … Но твердо знаю одно: не хочу мирной жизни. … Что моя жизнь без борьбы, без радостного сознания, что мирские законы не для меня?» Он не может жить без этого «радостного сознания», и с этой точки зрения жизни жертв, в том числе невинных прохожих, не имеют значения. «Я, как всегда, скучал», – именно так он чувствует себя, когда ему не приходится заниматься «делом»[663]. Гейфман приводит слова одного террориста: «Я не могу жить мирной жизнью. Я люблю опасность, люблю чувствовать нервное возбуждение»[664].

Слушайте музыку

В своей статье «Интеллигенция и революция» (1918) поэт Александр Блок называл насилие противоядием от «скуки и пошлятины» повседневной жизни[665]. Оно способно «переделать все … чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью. … Это называется революцией». Цель не так важна, как «гул», который «всегда – о великом». Русские художники, утверждал Блок, должны обратиться к тому, что противоположно «расчетливости, умеренности, аккуратности; “все, что гибелью грозит”, таило для них “неизъяснимы наслажденья” (Пушкин)». Они должны отвергнуть конституционную демократию, силу закона и парламентские процедуры как «тупой, как страшный сон, такой громовой зевок … такой ужас без имени»[666].

По замечанию Шапиро, в революционном жаре Блока кроется «пафос разрушения ради самого разрушения, который [по мнению Блока] преобладал у Бакунина и Вагнера»[667]. Блок полагает, что творческий дух требует уничтожения даже самого искусства. «Не бойтесь разрушения кремлей, дворцов, картин, книг», потому что на их месте – разве вы ее не слышите? – появится «музыка». «Что страшнее, – вопрошает Блок, – красный петух и самосуды в одном стане или эта гнетущая немузыкальность – в другом?» Буржуазии «никакая музыка, кроме фортепиян, не снилась», и многие ограниченные умы «сходят с ума от самосудов», но интеллигенция должна принять жестокую музыку революции. «Всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте Революцию», – заключал Блок[668].

Жизнь в лиминальности

Возможно, террористы сознавали, что живут в своего рода безвременье, «в постоянном состоянии священного “аутсайдерства” … бесстатусного статуса», по выражению антрополога Виктора Тёрнера. Он объяснял, что это называется статусом «лиминальности». «Лиминальное существование – это существование не здесь и не там, а между состояниями, назначенными и определенными законом, традициями, условностями и церемониалом. … Самый большой человеческий соблазн, которому чаще всего подвержены утописты, состоит в том, чтобы отказаться от благих и приятных свойств одной стадии [лиминальности] и освободить место для неизбежных трудностей и опасностей следующей стадии»[669].

Направляясь убивать царя, одноименныйгерой романа Степняка «Андрей Кожухов» чувствует свою полную отчужденность от живых людей. «Будучи еще в живых и в полном обладании нравственных и физических сил, он в то же время испытывал странное, но совершенно реальное ощущение, что он уже умер и смотрит на себя, на всех близких и на весь мир с ровным, несколько сострадательным спокойствием постороннего наблюдателя». Это ощущение посмертного существования освобождает его от привычных забот и помещает его за пределы добра и зла. Он становится сверхчеловеком или одним из «немногих избранных», как говорится в последних строках романа[670].

Последствия для него и для всех остальных больше не имеют значения. Существует лишь один настоящий момент. Состояние полнейшей лиминальности – промежуточного состояния, переходности, противоречия и свободы от всех определений – затягивает. Пока длится этот промежуточный момент, возникает ощущение, что возможно все. Воодушевление от этого момента сначала очаровывает пастернаковского доктора Живаго, который переживает революцию как нечто «небывалое, чудо истории, откровение», внезапно разрушающее старый мир. Это чудо пришло «внезапно», оно «начато не с начала, а с середины …. Это всего гениальнее. Так неуместно и несвоевременно только самое великое». Событие «несвоевременно» в обоих смыслах, то есть совершенно неожиданно и находится вне пределов времени[671].

Позднее Живаго начинает сожалеть о своем восторженном отношении к лиминальности и людям, уютно чувствующим себя в этом состоянии. «За это время пора было прийти к чему-нибудь, – говорит он Ларе. – А выяснилось, что для вдохновителей революции суматоха перемен и перестановок единственная родная стихия …. Построения миров, переходные периоды это их самоцель. Ничему другому они не учились, ничего не умеют». Застрявшие в лиминальности, в «вечных приготовлениях», они не способны создать ничего, тем более земной утопии. «Человек рождается жить, а не готовиться к жизни, – заключает Живаго. – И сама жизнь, явление жизни, дар жизни так захватывающе нешуточны!»[672]

Метафизическая ненависть

Восторг Блока по поводу разрушения церквей и книг олицетворяет радость абсолютного разрушения. Можно предположить, что те, кто занимался убийствами, грабежами и взрывами, знали, какие изменения собираются произвести, однако зачастую настаивать на формировании программы считалось бессмысленным делом и даже дурным тоном. В романе Тургенева «Отцы и дети», написанном в 1861 году, подобное отношение уже широко распространено среди молодых радикалов, что становится очевидно, поскольку его озвучивает совершенно заурядный Аркадий. Когда отец говорит ему: «Вы все разрушаете… Да ведь надобно же и строить», у Аркадия уже готов ответ: «Это уже не наше дело». «Но как же это ломать, не зная даже почему?» – спрашивает дядя Аркадия. И вновь у того готов ответ: «Мы ломаем, потому что мы сила»[673].

Бакунин олицетворял разрушение ради разрушения. Его знаменитый афоризм – «страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть» – цитировался постоянно и, как заметил Джеймс Франк Гудвин[674], «фигурировал в листовках различных групп, включая “противников авторитаризма”, “международную” группу анархо-коммунистов Грузии и группы в Белостоке, Киеве и Одессе»[675]. Одна группа анархо-коммунистов призывала рабочих и крестьян «вспомнить завет великого Бакунина»[676].

По замечанию историка Ричарда Стайтса об анархо-футуристах, такие революционеры предвидели «просветляющее и очищающее разрушение, создание обугленного пейзажа уничтоженных церквей и музеев, превращенных в пепел картин и книг. Для них и для многих других, подобных им, Революция должна была стать долгой черной вспышкой разрушения, их черным знаменем, означающим ничто, пустоту, уничтожение»[677].

Бакунин пытался подстрекать к спонтанному разрушению, и это было противоречие, которого он, кажется, не осознавал. По его мнению, революционерам следовало присоединиться к разбойникам и другим жестоким преступникам, которых также можно считать