Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Борис Вноровский-Мищенко, – и всякий раз я отбрасывал эту мысль, зная, какое горе» это причинит родителям. Во время посещения собрания студентов-революционеров он нашел лучший способ умереть. «Цель жизни определилась. Оставалось найти определенную программу»[707]. В романе Андрея Белого «Петербург» Николай Аполлонович также находит в терроризме суррогат самоубийства.

Самоубийство было целью, а программа – всего лишь отговоркой. Именно такие рассуждения легли в основу величайшей советской комедии «Самоубийца» Николая Эрдмана. Когда становится известно, что Семен Подсекальников планирует покончить с собой, разные люди умоляют его оставить записку, объясняющую, что он сделал это ради их дела! Зачем тратить зря такое хорошее самоубийство? Если он хочет придерживаться лучших традиций интеллигенции, то должен покончить с собой не из эгоистичных побуждений, не виня кого-то другого, а в качестве протеста против той или иной несправедливости. Интеллигент Аристарх Доминикович Гранд-Скубик объясняет:

«Аристарх Доминикович: … Так нельзя, гражданин Подсекальников. Ну, кому это нужно, скажите, пожалуйста, “никого не винить”. Вы, напротив, должны обвинять и винить, гражданин Подсекальников. Вы стреляетесь. Чудно. Прекрасно. Стреляйтесь себе на здоровье. Но стреляйтесь, пожалуйста, как общественник. Не забудьте, что вы не один, гражданин Подсекальников. Посмотрите вокруг. Посмотрите на нашу интеллигенцию. … Я боюсь, вы еще не совсем понимаете, почему вы стреляетесь. Разрешите, я вам объясню.

Семен Семенович: Ради бога. Пожалуйста.

Аристарх Доминикович: Вы хотите погибнуть за правду, гражданин Подсекальников.

Семен Семенович: А вы знаете, это идея.

…

Аристарх Доминикович: Вся российская интеллигенция соберется у вашего гроба, гражданин Подсекальников. Цвет страны понесет вас отсюда на улицу. Вас завалят венками, гражданин Подсекальников. Катафалк ваш утонет в цветах, и прекрасные лошади в белых попонах повезут вас на кладбище, гражданин Подсекальников.

Семен Семенович: Елки-палки. Вот это жизнь!»[708]

По мере того как появляется все больше причин для самоубийства с соответствующими предсмертными записками, мы начинаем сомневаться, какую из них выберет Подсекальников, если выберет вообще.

«Александр Петрович: А скажите, за что вы, товарищи, платите, если вы покупаете лотерейный билет? За судьбу. За участие в риске, товарищи. Так и здесь, в данном случае с Подсекальниковым. Незабвенный покойник пока еще жив, а предсмертных записок большое количество. … Например, вот такие записки составлены. “Умираю, как жертва национальности, затравили жиды”. “Жить не в силах по подлости фининспектора”. “В смерти прошу никого не винить, кроме нашей любимой советской власти”. И так далее, и так далее. Все записочки будут ему предложены, а какую из них он, товарищи, выберет – я сказать не могу.

Аристарх Доминикович: Между прочим, он выбрал уже, товарищи. Он стреляется в пользу интеллигенции. … Что касается русской интеллигенции, то она больше ждать не в силах.

Пугачев: А торговля, по-вашему, в силах, товарищи?

Виктор Викторович: А святое искусство?

…

Аристарх Доминикович: Но припомните, как это раньше делалось. Раньше люди имели идею и хотели за нее умирать. В настоящее время … люди, которые имеют идею, не хотят умирать. … Теперь больше, чем когда бы то ни было, нам нужны идеологические покойники.

…

Раиса Филипповна: Очень мало на всех одного покойника»[709].

Либеральная поддержка

Таинственная жизнь революционера завораживала многих мирных людей. По замечанию историков, без их одобрения революционеры не смогли бы достичь успеха. Террористы могли рассчитывать на всеобщую поддержку, а убийцы возводились на моральный пьедестал.

В романе «Андрей Кожухов» Степняк описывает Репина, либерала и отца дочери, которая была замужем за террористом, как «принадлежавшего к тому большому и разнообразному классу сочувствующих, среди которых вращаются революционеры». Репин любит зятя и, несмотря на свой старомодный скептицизм, считает его «искреннюю преданность делу» привлекательной. И «благодаря чувству, которое лучшие либералы испытывали по отношению к революционерам»[710], он стремился помочь конспираторам[711].

В своих воспоминаниях Вера Фигнер объясняла, что «общество» не могло устоять перед «пленительной силой» «культа динамита и револьвера». Террор стал настолько обыденным, что «общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца». Кроме того, «повторение событий вводило их в норму», и респектабельные люди считали дурным тоном выражать свое потрясение. Фигнер подчеркивала, что в итоге принять сторону террористов общество заставил таинственный ореол опасности, который превращал их в «образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями»[712].

Российская либеральная партия, кадеты (конституционные демократы), и ее предшественник, «Союз освобождения», поддерживали и одобряли террористов[713]. И хотя сами они не прибегали к насилию, они тем не менее собирали для террористов деньги. Историки часто объясняют эту поддержку тактикой. Кадеты могли полагать, что, если вынудить правительство отказаться от значительной части политической власти, выгоду от этого получат именно они. Это так, но немалую роль здесь играло и обаяние самих революционеров. Ни кадеты, ни их партийная газета «Речь» не обличали террористов, отмечает Гейфман, даже когда те взрывали рижские трамваи или бросали бомбы, ставшие еще более смертоносными из-за добавления гвоздей и пуль, в большое семейное кафе, где находилось двести посетителей, чтобы «посмотреть, как гнусные буржуи будут корчиться в агонии». Когда террористка по ошибке убила пожилого человека, приняв его за министра внутренних дел, газета «Речь» писала: «В эти трудные времена не имеет значения, станет в мире на одного человека меньше или больше». Лидер кадетов Н. Н. Щепкин заявил, что партия «больше не считает так называемых политических преступников преступниками». Наоборот, они стали считаться святыми: в статье, напечатанной в газете «Речь» и восхваляющей террористку Марусю Спиридонову после убийства ею тамбовского чиновника Гавриила Луженовского, В. Азов восторженно писал: «Ее жизнь закончилась. Началось ее житие»[714].

Удивительно, но кадеты осуждали все попытки правительства защитить себя. Схватить убийц на улице считалось коварным преступлением, а арест террористок посягал на женскую скромность. Террористы «совершали свои деяния, уверенные, что в случае ареста и суда их от самого сурового наказания, скорее всего, спасет вмешательство либеральных адвокатов и давление сочувствующей части общества». Один полицейский чиновник описывал парализующее воздействие такой терпимости на защитников режима: «Последние приговоры по политическим делам поистине ужасают. Уже через несколько месяцев все эти заключенные, отбыв свой срок в тюрьме, с удвоенной энергией возвращаются к революционной деятельности»[715].

Несмотря на пропаганду внутри страны и за границей, наказание было отнюдь не таким суровым. Спиридонова, которая провела десять лет на каторге за убийство царского чиновника, отмечала, что в ее тюрьме «было полное приволье. Выпускали гулять … далеко