Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

говорил лидер социалистов Виктор Чернов[615]. Терроризм, которому аплодировали даже многие из его жертв, практически определил эту эпоху. Как мы уже знаем, Россия – первая страна, где терроризм стал почетной, хоть и опасной профессией, пользовавшейся особенной популярностью среди молодых людей и передававшейся из поколения в поколение. Масштабы террора поражали, это был «массовый феномен», как писала Анна Гейфман в своем авторитетном исследовании «Убий: Революционный террор в России в 1894–1917 годах» (Thou Shalt Kill: Revolutionary Terrorism in Russia, 1894–1917):

«Начиная с октября 1905 года за год в стране было убито и ранено 3611 государственных чиновников самых разных рангов. … К концу 1907 года число государственных чиновников, убитых или покалеченных террористами, достигло почти 4500. Если прибавить к этому 2180 убитых и 2530 раненых гражданских лиц, то общее число жертв в 1905–1907 годах составляет более 9000 человек. Картина поистине ужасающая …. С начала января 1908 до середины мая 1910 года произошло 19 957 терактов и революционных грабежей, в результате которых погибло 732 государственных чиновника и 3051 гражданское лицо, а 1072 чиновника и 2829 гражданских лиц были ранены. … [Лишь] в октябре 1906 года в стране было совершено 362 политически мотивированных грабежа, а в один только день 30 октября управление полиции получило 15 сообщений об актах экспроприации в различных государственных учреждениях»[616].

Эти цифры не включают множество случаев местных убийств и грабежей, которые не вошли в статистику. Убийства и нанесение увечий (серная кислота, выплеснутая в лицо) превратились в спорт, в котором жертвы стали всего лишь «“движущимися” мишенями. В 1906–1907 годах эти “дровоколы”, как назвал их один революционер, … соревновались друг с другом, кто больше совершит убийств и грабежей, и часто завидовали чужому успеху». Рассказывают об издателе, который на вопрос, напечатать ли биографию нового губернатора, ответил: «Не стоит. Мы отправим ее сразу в отдел некрологов»[617].

После 1905 года террор стал настолько обыденным, что газеты перестали публиковать подробные описания каждого нападения. «Вместо этого, – объясняет Гейфман, – в газетах появились целые разделы, посвященные перечислению актов насилия, в которых приводились ежедневные перечни политических убийств и актов экспроприации [грабежа] на территории всей империи». В Белостоке одна боевая организация состояла исключительно из учеников гимназий[618]. В начале XX века около четверти всех террористов составляли женщины, которых особенно ценили за «садистскую жестокость» по отношению к жертвам[619]. «Грабежи, вымогательства и убийства стали явлением более обыденным, чем дорожные происшествия»[620].

Революция ради революции

Для многих террористов не имели значения цели, программы и идеология. Им была по душе сама революционная деятельность. Давайте назовем этот тип террориста «бунтовщиком».

Многие революционеры не были бунтовщиками, и Ленин с презрением относился к такому типу людей, которых считал несерьезными. По его мнению, революционность была своего рода романтикой, и он называл ее «мелкобуржуазной революционностью», «дилетантско-анархической революционностью» и, как известно, «детской болезнью»[621]. «Для настоящего революционера самой большой опасностью, – писал он, – является преувеличение революционности … когда начинали писать “революцию” с большой буквы, возводить “революцию” в нечто почти божественное»[622]. И все же Ленин верил в «террор как благо само по себе», по словам Роберта Конквеста. «В 1908 году он писал о “подлинном, массовом терроре, который вдохнет в государство новую жизнь и посредством которого Великая французская революция приобрела славу”. Можно было бы процитировать множество похожих заявлений»[623]. Ленина особенно привлекал террор, мотивом которого были ненависть и месть.

Снова и снова средства достижения цели сами превращались в цель. Если сначала целью было построение особого общества, а средством – революция, то вскоре она сама стала целью. В соответствии с этой же логикой, если вначале революция являлась целью, а терроризм – средством, то вскоре он сам превратился в цель. Подобно тому, как Пушкин утверждал, что «цель поэзии – поэзия», для революционера целью терроризма являлся сам терроризм.

Чистое насилие: Бакунин

Символом культа революции ради революции был Михаил Бакунин, которого считают создателем современного анархизма[624]. Однако Бакунин призывал к революции задолго до того, как стал анархистом, и иногда поддерживал противоположность анархизма, то есть диктатуру, когда это казалось ему более революционным[625]. Он спешно направился в Париж, чтобы участвовать в революции 1848 года, и, вероятно, этот опыт стал для него самым счастливым. «Я … был целый день на ногах, участвовал решительно во всех собраниях, сходбищах, клубах, процессиях, прогулках, демонстрациях, – писал он. – Одним словом, втягивал в себя всеми чувствами, всеми порами упоительную революционную атмосферу. Это был пир без начала и без конца»[626].

По замечанию Айлин Келли, биографа Бакунина, «мятеж не был для него средством достижения целей анархизма, скорее анархия была [для него] не более чем продолжением освободительного духа мятежа»[627]. В своем самом известном сочинении «Бог и государство» Бакунин называл сутью человеческой души и ее высшей способностью мятеж. Он объяснял, что, убедив Адама и Еву выступить против Бога, Сатана сделал их по-настоящему человечными, поэтому именно он в какой-то степени и является творцом людей. Точно так же люди, выбирающие подчинение или пытающиеся жить мирной жизнью, возвращаются к дочеловеческому состоянию. Согласно этой логике, цель мятежа не имеет особого значения. Аристотель считал философию высшей формой человеческого процветания, Бакунин же полагал такой формой революцию.

Название «Бог и государство» придумано не Бакуниным, а двумя его учениками, Карло Кафьеро и Элизе Реклю, которые обнаружили рукопись среди его бумаг после его смерти. Они объясняют, что сочинение обрывается на середине предложения, потому что Бакунин, всегда полный кипучей энергии, никогда не заканчивал одну работу, «потому что у него появлялась другая идея». «Моя жизнь сама всего лишь фрагмент», – говорил он критикам своих сочинений[628]. Проза анархиста блуждает, уходит в сторону, теряет нить, повторяется и противоречит себе. Одно примечание, начатоев оригинальной рукописи и завершенное в другом месте, занимает 60 страниц – почти столько же, сколько сам памфлет[629]. Кажется, мысль Бакунина расходилась одновременно во многих направлениях.

По словам его друга Герцена, Бакунин каждый день читал лекции, поощрял и организовывал революции. «В короткие минуты, остававшиеся у него свободными, он бросался за свой письменный стол, расчищал небольшое место от золы и принимался писать – пять, десять, пятнадцать писем в Семипалатинск и Арад, в Белград и Царьград, в Бессарабию, Молдавию и Белокриницу. Середь писем он бросал перо и приводил в порядок какого-нибудь отсталого далмата и, не кончивши своей речи, схватывал перо и продолжал писать». Неудивительно, что он никогда не заканчивал своих работ и не трудился привести к единому целому непоследовательные импровизированные идеи. «Он