Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

«Овца без стада»

В нескольких рассказах Успенский изображает подобных ему идеалистов, пытающихся справиться со страшной правдой о крестьянстве. В рассказе «Овца без стада» автор, которому наскучила привычная дача, решает провести время «где-нибудь в глуши, в тиши настоящей деревни»[587]. Он страдает от одиночества, пока его не просят поучаствовать в крестинах, где он встречает местных жителей. Постепенно «стала раскрываться тайна … этой непонятной будничной, трудовой жизни»[588].

Автор знакомится с Ликсаном Ликсанычем, дворянином, который пытается сделать то, что «на газетном языке называется “слиянием”» с народом. Когда автор говорит ему, что приехал в деревню на лето, тот иронично спрашивает: «Только на лето? Уж не “сливаться” ли с этими вот?» Очевидно, когда-то этот человек идеализировал народ, который теперь вызывает у него отвращение. Он рассказывает ужасающие истории о том, как крестьяне обращаются друг с другом. Они особенно уважают одного удачливого крестьянина, любившего смотреть, как умирают животные, и «смотреть на страдания», которые сам всегда готов причинять[589]. Для крестьян нет ничего важнее водки. «Не сольешься с вами, а сопьешься»[590].

«Да и слово-то это – “слияние” – какое-то дурацкое», – говорит Ликсан Ликсаныч своему спутнику, прежде чем приступить к рассказу. Страдая нравственным недугом (оскоминой) и чувствуя, что его жизнь бессмысленна, он отправился за границу, где подслушал разговор о крестьянской добродетели. Один из собеседников объяснял, что цивилизованные люди страдают от разделения труда, которое искажает личность[591]. Крестьяне, в отличие от них, делают всего понемногу. Из-за такой многогранной жизни «ни у одного, кроме мужика, счастливца на белом свете … нет такого неподкупного веселья, чистого, как чисто оно в детской душе …. Кто здоров, силен, великодушен …? – опять же мужик»[592]. Слушая эти похвалы, Ликсан Ликсаныч почувствовал, как в его душу вновь вернулся покой, и решил отправиться в деревню для «слияния».

Я жил «в самую совестливую эпоху русской жизни, – объясняет Ликсан Ликсаныч. – Пора было вспомнить обществу о том, что есть нечто, именуемое совестью», и что необходимо действовать «сейчас же, сию минуту», «служить в этом громадном лазарете и всеми способами помогать выздоровлению, исцелению больных, калек, уродов». Но когда он решил воплотить этот план в жизнь и даже открыл школу для крестьян, все оказалось бутафорией. Его недуг вернулся, и через полгода он решил, что его призвание не крестьяне, а интеллигенция «на сцене российского прогресса»[593]. Однако отчаяние не оставляло его. И вновь он сбежал за границу, где наконец начал понимать свою жизнь.

Будучи воспитан няней-крестьянкой, играя в детстве с крестьянскими детьми, этот дворянин был в глубине души крестьянином, живущим помещичьей жизнью, который вместе с тем не мог вести себя как крестьянин. Он нигде не чувствовал себя как дома и потому переезжал с места на место как в буквальном смысле, так и в переносном. «Я остановился на роковом вопросе: что же я такое наконец? … Я – просто овца без стада»[594].

Ликсан Ликсаныч сообщает своему новому знакомому, что, несмотря на все, что он теперь знает о крестьянах, он все равно планирует остаться в деревне, но когда автор несколько месяцев спустя возвращается туда, то узнает, что Ликсан Ликсаныч уехал. В самом конце рассказчик чувствует нечто «невысказанное и необъясненное» как в отношении «этой больной и изломанной фигуры», так и в отношении крестьянского мира, с которым ему довелось столкнуться[595].

Оправдание зла

Успенский не мог спокойно жить со своими ужасными открытиями. В рассказах о крестьянине Иване Ермолаевиче он изобрел новый способ примирения идеалов с реальностью. Иван Ермолаевич вначале вызывает у рассказчика отторжение своей жестокостью и эгоизмом, деспотичным отношением к семье и презрением к «дружеству, сотовариществу, взаимному сознанию пользы общинного … труда»[596]. Не обладая никакими идеалами, он оценивает людей с сугубо экономической точки зрения. Но затем Успенскому приходит в голову мысль: а что, если Иван Ермолаевич является олицетворением «естественной правды»? Может ли он на самом деле являться мастером «поэзии» деревни, неким художником жизни, такой, какой она ему кажется? Возможно, самые жестокие вещи в деревне происходят естественно и спонтанно, поэтому «если они и едят друг друга, то безо всяких злостных соображений»?[597] В «мыслях, поступках и словах Ивана Ермолаевича, – решает автор, – нет ни единого, самого мелкого, который бы не имел основания самого реального и для Ивана Ермолаевича объяснимого, – тогда как моя жизнь постоянно, на каждом шагу, переполнена и мыслями и поступками, не имеющими никакой связи»[598].

Иван Ермолаевич, приходит к выводу Успенский, является настоящим идеалистом. Если на первый взгляд это не так, то проблема заключается не в нем, а в самом Успенском и подобных ему. «Нет, он … невиновен. Но я, русский образованный человек, я виновен самым решительным образом»[599].

«Не в силах примирить действительность со своим идеалом, – справедливо заключает Уортман, – он идеализировал действительность и отвергал все попытки критики»[600]. Именно такое решение привело к тому, что многие русские мыслители оправдывали самую ужасную несправедливость самим фактом ее существования. Можно вспомнить «примирение с действительностью» Белинского на основании суждения Гегеля о том, что все действительное разумно, которое привело его к оправданию царской (и любой другой) тирании. Если Успенский восхвалял деспотизм Ивана Ермолаевича, называя его «естественным», то гегельянцы и марксисты восхищались «историческим». Но какое бы слово они ни выбирали, эта идеология могла оправдывать политику, сопровождавшуюся гибелью миллионов, что и происходило в XX веке.

Как любовь превращается в ненависть, а великодушие порождает жестокость

В своих произведениях и своей жизнью Успенский и Гаршин преподносят нам важные уроки об опасности идеализма и психологии, которую он за собой влечет. Они являются примером удручающих последствий политики, основанной на чувстве вины, которая может вынудить людей принять любое решение, обещающее психологическое облегчение, даже если оно не помогает, а зачастую даже вредит самим жертвам.

Размышляя о несправедливом наследовании богатства в то время, как бедные крестьяне не имеют ничего, Левин говорит, что «мне, главное, надо чувствовать, что я не виноват»[601]. Подобное мышление, от которого он впоследствии избавляется, превращает в проблему именно его, а не бедных крестьян. Толстой знает, что слишком часто мы поддерживаем ту или иную линию поведения, даже не задумываясь, не является ли она действенной лишь потому, что помогает нам смягчить свое чувство вины.

Достоевский утверждал, что с любителями человечества и другими идеалистами может произойти и нечто гораздо более страшное. Посредством психологического процесса, который он называет «закон отражения