Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

«Для него ясно было, что дело гораздо хуже, чем можно было думать», поскольку эти женщины демонстрировали не просто отсутствие человеческого достоинства, а нечто вроде вывернутого наизнанку достоинства, пародию на человечность, гармонирующую с уродливой эстетикой публичного дома. «“Порок есть, – думал он, – но нет ни сознания вины, ни надежды на спасение. Их продают, покупают, топят в вине и в мерзостях, а они, как овцы, тупы, равнодушны и не понимают. …” Для него также ясно было, что все то, что называется человеческим достоинством, личностью, образом и подобием божиим, осквернено тут до основания»[543].

Отвращение, испытываемое Васильевым, кажется ему преступным, и чувство вины становится еще сильнее. «Его мучила мысль, что он, порядочный и любящий человек … ненавидит этих женщин и ничего не чувствует к ним, кроме отвращения». Он задает себе тот же вопрос, который задавали разочарованные народники: возможно ли, что проблема заключается в том, что «я не стараюсь понять их …. Надо их понять и тогда уж судить»[544].

И, возможно, все остальные виновны не меньше их? «Виноваты в этом не один только переулок да тупые женщины», рассуждает Васильев, но и те, кто живет как ни в чем не бывало, равнодушный ко всем этим ужасам, то есть почти все вокруг. Васильев потрясен явной безнравственностью своих друзей. Если эти женщины преждевременно умирают, приняв определенное количество мужчин, а мужчины, такие как его друзья, за свою жизнь посещают множество проституток, значит, можно с точностью вычислить, к какому количеству смертей причастен каждый из них. «Что-нибудь из двух: или нам только кажется, что проституция – зло … или же, если проституция в самом деле такое зло, как принято думать, то эти мои милые приятели такие же рабовладельцы, насильники и убийцы». «При чем же тут их гуманность, медицина, живопись?»[545]

Когда Васильев вернулся домой, «душою его овладел безотчетный, малодушный страх. … “Начинается у меня, – думал он. – Припадок начинается”»[546]. Дома, лежа на кровати, он испытывает непреодолимое желание разрешить проблему проституции. Читатели заметят, что радикальные интеллигенты точно так же торопились разобраться с каким-либо вопросом, точно так же отказывались рассматривать реформы или постепенные изменения в отношении других социальных проблем. Как будто вся интеллигенция страдала тем же нервным расстройством, что и Васильев, с той только разницей, что он осознавал свою болезнь.

Васильев не только жаждет прямо сейчас полностью разрешить эту неразрешимую проблему, но и отдает этому все силы своей души. Его «тонкое, великолепное чутье к боли» не может довольствоваться малым, и вскоре он ощущает, как вся его нравственная сущность начинает угасать. «Если бы теперь кто-нибудь на его глазах совершил подвиг милосердия или возмутительное насилие, то на него то и другое произвело бы одинаково отвратительное впечатление»[547]. Мысль о самоубийстве соперничает с осознанием того, что все эти мучения, которые он уже испытывал прежде, длятся всего три дня. Наконец друзья отвозят его к психиатру, который считает его болезнь чисто физиологической и прописывает ему лечение.

Разочарованный Гаршин

В прозе Гаршина, возможно самого недооцененного писателя в России, присутствуют тот же «человеческий талант» и сострадание к боли, о которых писал Чехов. В основе сюжета некоторых его рассказов – идеализм, столкнувшийся с неподатливой и неумолимой реальностью. В рассказе “Attalea princeps” бразильская пальма в русской оранжерее мечтает вырваться из плена и вдохнуть воздух свободы. Направив все силы на то, чтобы вырасти как можно выше, она хочет пробить стеклянную крышу и выбраться в окружающий мир. Наконец ей это удается, но за стеклом холодная Россия, а не тропики Бразилии, и пальма понимает, что погибнет. «Только-то? – думала она. – И это все, из-за чего я томилась и страдала так долго?»[548] Идеалы могут разбиться не только, когда они недостижимы, но, что еще хуже, когда их удается воплотить в жизнь, как видно на примере большинства революций.

Когда началась война с Турцией, Гаршин, хотя и был противником всякого насилия, записался рядовым – нечто вроде «хождения в народ». Он объяснял, что пошел на войну не для того, чтобы убивать, а чтобы разделить страдания солдат. «Разве нравственно, – спрашивал он тех, кто отказывался служить в царской армии, – оставаться в стороне, сложа руки, пока солдаты будут умирать за нас?»[549]

На основе этого опыта было создано несколько примечательных рассказов. Герой рассказа «Из воспоминаний рядового Иванова», как и Гаршин, пошел в армию, чтобы изучать народ. «Да, впрочем, ведь теперь такая полоса пошла, – иронично замечает офицер Венцель. – И литература – и та возводит мужика в какой-то перл творения». Иванов осуждает граничащую с жестокостью строгость Венцеля к солдатам под его командованием, но вскоре узнает, что Венцель когда-то был идеалистом, как и он сам, разделял его взгляды на народ и даже «прилежно следил за русской литературой». Но общение с настоящими солдатами из крестьян пошатнуло его наивный идеализм. «Все, что осталось от так называемых хороших книжек, столкнувшись с действительностью, оказалось сентиментальным вздором», – объясняет Венцель[550]. И хотя он может даже сожалеть о том, что приходится использовать кулаки, ему на горьком опыте довелось узнать, что солдаты не реагируют ни на что иное и установленная дисциплина может спасти им жизнь в бою. Его солдаты сражаются лучше других. Неужели Венцель – это то, что в будущем ждет Иванова и всех идеалистов?

Гаршинская эстетика безобразного

Когда Чехов заставил Васильева испытывать отвращение, он, вероятно, думал о редкой способности Гаршина изображать все самое отвратительное и вынуждать своих читателей разделять его чувства. Когда идеалы сталкиваются с реальностью, разочарование является лишь первой реакцией. Следующая реакция – отвращение, ведущее к тошнотворному отчаянию. Так же как внутреннее убранство публичного дома является уродливым, а проститутки проявляют полное отсутствие человеческого достоинства, так и сама реальность оказывается не просто неподатливой, но и агрессивно отвратительной. Если бы только природа на самом деле была нравственно нейтральной, как уверяют нас ученые!

В рассказе «Четыре дня», который сделал Гаршина знаменитым, повествуется о русском солдате, который вступил в ряды армии, не думая о том, что может кого-нибудь убить. «Я не хотел зла никому, когда шел драться, – объясняет главный герой. – Мысль о том, что и мне придется убивать людей, как-то уходила от меня. Я представлял себе только, как я буду подставлять свою грудь под пули». В хаосе битвы главный герой закалывает штыком турка, а затем, серьезно раненный и принятый за мертвого, остается лежать рядом с трупом. В течение четырех дней он наблюдает зловонное разложение трупа турка: этот процесс автор описывает в самых омерзительных подробностях. «Его