Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Кихот очаровывал русских, потому что подобных ему людей, кажется, можно было найти повсюду. Даже русские крестьяне, отмечал Иван Тургенев в своем знаменитом эссе «Гамлет и Дон Кихот», ссылаются на донкихотов. Как явствует из названия эссе, Гамлет и Дон Кихот представляли для Тургенева «две коренные, противоположные особенности человеческой природы» – идеалиста и скептика[495]. И хотя в прозе Тургенева можно встретить примеры обоих этих типов, он в основном фокусировался на идеалистах, которых описывал с большим воодушевлением и проницательностью. Его собственное поколение, «люди сороковых годов», придерживались идеалистической (в смысле «нематериалистической») философии и идеалистического образа жизни (в смысле приверженности благородным идеалам).

Согласно остроумному замечанию начала XIX века, британцы господствовали в море, французы – на суше, а немцы – в воздухе («в облаках»). В этом смысле русские, которые довели немецкую философию до крайности, неведомой немцам, господствовали в верхних слоях стратосферы, где воздух превращается в пустоту космоса.

Со свойственной ему иронией, говоря о себе прошлом, Александр Герцен называл молодых мыслителей 1840-х годов людьми, для которых отвлеченные идеи, особенно возвышенные, наполняющие жизнь смыслом, казались реальнее окружающей обстановки или знакомых людей. «Люди, любившие друг друга, расходились на целые недели, не согласившись в определении “перехватывающего духа”, принимали за обиды мнения об “абсолютной личности и о ее по себе бытии”. … Я имею право это сказать, потому что, увлеченный тогдашним потоком, я сам писал точно так же да еще удивлялся, что известный астроном Перевощиков называл это “птичьим языком”[496]. «Человек из подполья» Достоевского (еще один человек 40-х годов) называет этих идеалистов «романтиками», беззаветно преданными «всему прекрасному и высокому», но, как отмечал Анненков в своих воспоминаниях, «сам Шиллер объявлялся … гениальным ребенком, который никогда не мог возвыситься … до спокойного созерцания идей и мировых законов»[497].

Оглядываясь назад, Герцен сожалел, что порвал со своим другом, профессором истории Тимофеем Николаевичем Грановским, из-за «теоретических убеждений. А они для нас не составляли постороннее, а истинную основу жизни»[498]. Фамилия Грановского вскоре стала синонимом неисправимого идеализма благодаря его возвышенной и великодушной личности и вдохновенным публичным лекциям по средневековой истории. По воспоминаниям очевидцев, эти лекции представляли собой «события», не имевшие прецедентов. Они привлекали, по словам Анненкова, «не только людей науки, все литературные партии и обычных восторженных своих слушателей – молодежь университета, но и весь образованный класс города – от стариков, только что покинувших ломберные столы, до девиц, еще не отдохнувших после подвигов на паркете»[499]. Герцен вспоминал, что после окончания первого курса лекций Грановского «все вскочили в каком-то опьянении, дамы махали платками, другие бросились к кафедре, жали ему руки, требовали его портрета. … Выйти не было возможности …. Неистовство одобрения удвоилось». Когда обессиленный Грановский вернулся в свой кабинет, «там бросился я ему на шею, и мы молча заплакали»[500].

На одной из лекций Грановский восхвалял благородство и подвиги Карла Великого, «восстановителя цивилизации», который олицетворял «настоящую роль всякого могущества и величества на земле». Русские получили эти блага «даром», сказал он собравшимся, потому что европейцам они достались «путем кровавых трудов и горьких опытов»[501]. И потому на России лежит огромный долг благодарности по отношению к героям средневековой Европы.

Для Грановского идеалы были важнее практических результатов. Даже бесполезные благие дела, являющиеся продуктом благородных помыслов, по значению превосходят все остальное. «На великих и на малых деятелях истории … лежит общее всем людям призвание трудиться в поте лица», – говорил он в лекции о Людовике IX. «Но они несут ответственность только за чистоту намерений …. [Труд их] ложится в историю, как таинственное семя. Восход, богатство и время жатвы принадлежат Богу»[502]. Тургенев завершил свое эссе «Гамлет и Дон Кихот» парафразой идеалистического высказывания Грановского: «Все пройдет, все исчезнет, высочайший сан, власть, всеобъемлющий гений …. Но добрые дела не разлетятся дымом; они долговечнее самой сияющей красоты. “Все минется, – сказал апостол, – одна любовь останется”»[503].

Именно такой образ мышления отвращал Чернышевского и его последователей. Называя себя «реалистами», они имели в виду, что совсем не похожи на таких идеалистов, как Грановский.

Первый тип идеалиста (неисправимый): Дон Кихот и Грановский

Так кем же, по мнению Тургенева, был Дон Кихот? Он являлся противоположностью того типа, который мы называем «странником», потому что хранил верность единственному идеалу, будучи незыблемо предан ему как Рыцарь печального образа – Дульсинее Тобосской. «Он, как долговечное дерево, пустил глубоко корни в почву и не в состоянии изменить ни своему убеждению, ни переноситься от одного предмета к другому», – объясняет Тургенев[504].

Больше всего донкихоты этого мира ценят «веру в нечто вечное, незыблемое … в истину, находящуюся вне отдельного человека … требующую служения и жертв». Идеалист ценит свою жизнь «настолько, насколько она может служить средством к воплощению идеала»[505]. Прежде чем приступить к рискованному предприятию, Гамлет «взвешивает все последствия, всю вероятность пользы своего поступка», но донкихоты, для которых успех не имеет значения, презирают такой подход, потому что он лишен самопожертвования.

Что же происходит, когда идеалист сталкивается с реальностью? Что, если Дульсинея окажется дурно пахнущей и уродливой, низменным существом, ошибочно принятым за идеал? Отличительной чертой этого типа идеалиста является способность находить объяснение всем контраргументам. Если факты противоречат его идеалу, значит, факты должны уступить. Для Дон Кихота Сервантеса несоответствия, всегда являющиеся иллюзорными, вызваны чарами злых волшебников. «Мы сами на своем веку, в наших странствованиях, видали людей, умирающих за столь же мало существующую Дульцинею или за грубое и часто грязное нечто, в котором они видели осуществление своего идеала и превращение которого они также приписывали влиянию злых, – мы чуть было не сказали: волшебников – злых случайностей и личностей», – отмечает Тургенев[506]. Какие бы удары ни наносила им судьба, такие идеалисты никогда не бывают разочарованы, поскольку для них реальны только иллюзии.

В своей статье «Ложь ложью спасается» Достоевский писал о том, как донкихоты начинают задумываться об отрывках из «правдивейших книг» о подвигах рыцарей, в которых волшебники выставляют армию в 100 000 человек против героя, а тот, призывая свою прекрасную даму, продолжает махать мечом и через несколько часов убивает их всех. Внезапно Дон Кихоту приходит в голову, что на убийство каждого человека уходит несколько секунд и, значит, с математической точки зрения этот процесс должен длиться дольше отведенного времени. Странно, но этот нелепый рыцарь, желающий верить в самую абсурдную фантазию, «вдруг затосковал о реализме»! В этот самый момент его вера поколебалась, и если это ложь, то почему ложью не могут быть все остальные события в книге?