Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

И этот долг народу необходимо было выплатить. Но возможно ли это? И что, если народ вовсе не был похож на угнетенных благородных душ, созданных просвещенным воображением? В отличие от донкихотов 1840-х годов, их наследники-народники то и дело сталкивались с разочаровывающими фактами, о которых не могли даже подумать и которые были не в состоянии объяснить[529].

Писатели Всеволод Гаршин и Глеб Успенский – друзья, олицетворяющие этот тип идеалиста, – выразительно описывали свое разочарование и попытки побороть его. Возможно, размышляли они, проблема заключается не в самих крестьянах, а в их представлении о них? Может ли добродетель скрываться под обманчивой маской? «Ни одно крупное явление из царства духа не видно на поверхности русской жизни», – с надеждой писал Успенский о «народе»[530]. Но если человеческую добродетель невозможно разглядеть, это является доказательством того, что она скрыта от глаз. Подобное мышление превратило отсутствие доказательств в доказательство и открыло в «кажущейся немоте» «неслышные» духовные голоса[531]. Проблема в том, что Успенский много времени проводил среди крестьян и постоянно сталкивался со свидетельствами того, что как в глубине, так и на поверхности крестьяне были совершенно лишены добродетелей.

В таком случае, если крестьяне действительно придерживаются ценностей, вызывающих у образованных людей нравственное отторжение, возможно, именно образованным людям следует изменить образ мышления? Злой крестьянин, будь моим добром! Эту позицию было тяжело принять, поскольку крестьяне не только вели себя душераздирающе жестоко по отношению друг к другу, но и восхищались мирским успехом, построенным на обмане.

Выяснилось, что злые и страдающие оказались намного более устойчивыми к исправлению, чем ожидали идеалисты. Понимание этого еще сильнее усугубило вину идеалистов, поскольку долг, который необходимо было выплатить, еще больше возрастал. Гаршин, Успенский и другие идеалисты-народники страдали вдвойне: от чувства вины за положение людей и отчаяния от невозможности что-либо изменить. Оба писателя страдали психическим расстройством, и если изучить биографии известных народников прошлого, то станет ясно, что для них были характерны алкоголизм, нервные расстройства и суицидальные мысли, как у героев проникновенных рассказов Гаршина. Историк Джеймс Биллингтон метко назвал это «агонией народнического творчества»[532].

Человеческий талант

Любимец публики, чьи творческие вечера вызывали восторженный отклик, харизматичный Гаршин показался одной почитательнице «прекрасной моделью для иконы Спасителя. Его большие, темные, глубоко посаженные глаза смотрели … с такой печальной добротой, как будто умоляли меня, тогда еще девочку-подростка, сжалиться над ним и над всем миром»[533]. Подобно многим другим, художник Илья Репин (крупнейший из передвижников и, возможно, величайший из всех русских художников-реалистов) был поражен невероятной красотой Гаршина. На знаменитой картине с изображением царя Ивана Грозного, убившего сына в приступе ярости, Репин наделил мертвого царевича чертами Гаршина. Портрет Гаршина его работы, один из самых психологически точных, показывает молодого человека за письменным столом в состоянии глубокой, почти трансцендентной печали. Гаршин, в свою очередь, публиковал критические статьи с восхвалением передвижников, в особенности приковывающего всеобщее внимание полотна «Бурлаки на Волге» (1870–1873), которое стало иллюстрацией народного страдания. Когда Лихарев, герой чеховского рассказа «На пути», проникается народничеством, он некоторое время работает бурлаком.

Этот «мученик духа», писал о Гаршине другой современник, «страдал от болезни, исцелиться от которой было бы нравственно неправильно». В качестве ответа тем, кто сомневался в существовании таких святых личностей, как Алеша Карамазов Достоевского, некоторые читатели приводили в пример Гаршина[534].

Радикальный материализм Чернышевского, Писарева и нигилистов вызывал у Гаршина отторжение. Интеллигентные нигилисты, подражая тургеневскому Базарову, препарировали лягушек, чтобы доказать свое материалистическое убеждение, что люди являются лишь сложными низшими животными[535]. По известному изречению Писарева, спасение русского народа кроется в препарированной распластанной лягушке[536]. Считается, будто, когда Гаршин сам попытался препарировать лягушку, его охватила такая жалость, что он снова зашил ее[537].

Когда Гаршин в приступе отчаяния совершил самоубийство, бросившись в лестничный пролет, была потрясена вся литературная Россия, включая Чехова и Толстого, которые восхищались его творчеством. Чехов включил один из своих лучших рассказов, «Припадок», в собрание, посвященное погибшему писателю. Эту особую болезнь, от которой, вероятно, было бы безнравственно исцелиться, Чехов называет «человеческим талантом». Как и Гаршин, герой рассказа Васильев

«обладает тонким, великолепным чутьем к боли вообще. Как хороший актер отражает в себе чужие движения и голос, так Васильев умеет отражать в своей душе чужую боль. Увидев слезы, он плачет; около больного он сам становится больным и стонет; если видит насилие, то ему кажется, что насилие совершается над ним, он трусит, как мальчик, и, струсив, бежит на помощь. Чужая боль раздражает его, возбуждает, приводит в состояние экстаза и т. п.»[538].

Никто не ценил сострадания больше, чем Чехов, и его отсутствие составляет трагический аспект многих чеховских рассказов и пьес. Однако у героя «Припадка» сострадания слишком много, и он позволяет ему себя затопить. Более того, он «малейший пустяк готов возводить на степень вопроса»[539].

В начале рассказа двое друзей Васильева, студент-медик и ученик живописи, убеждают его принять вместе с ними участие в невинном (для той эпохи) развлечении – походе по городским публичным домам. Черпая знания о проститутках из книг, Васильев представляет их нежными созданиями, постоянно терпящими оскорбления и размышляющими о собственном падении. Он вспоминает историю одной проститутки «с виноватой улыбкой», которая из чувства стыда встречается с мужчинами исключительно в темноте, и другую историю, о самоотверженном молодом человеке, влюбляющемся в проститутку и делающем ей предложение, после чего она, «считая себя недостойною такого счастия, отравилась». Он воображает, что все проститутки «сознают свой грех и надеются на спасение»[540].

Вместо этого Васильев сталкивается с миром, разительно отличающимся от того, который он представлял. Прежде всего, внутреннее убранство всех восьми публичных домов представляет собой безвкусицу, явно отражающую любовь ко всему дурному и порочному. Он узнает стиль, «цельный в своем безобразии, не случайный, выработанный временем. … Он понимал, что все это здесь так и нужно, что если бы хоть одна из женщин оделась по-человечески или если бы на стене повесили порядочную гравюру, то от этого пострадал бы общий тон всего переулка»[541].

Но хуже всего, что эти женщины «не имели ничего общего» с тем, что он ожидал увидеть. «Ему казалось, что он видит не падших женщин, а какой-то другой, совершенно особый мир, ему чуждый и непонятный»[542]. Чем больше Васильев наблюдает за ними, тем более порочными кажутся ему эти женщины.