Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

способа облегчить чувство вины Успенский переехал в деревню, где писал великолепные зарисовки и рассказы. Повествование в них часто ведется от лица образованного рассказчика, похожего на самого Успенского, который встречается с каким-нибудь интересным человеком и выслушивает его историю. В процессе рассказчик также узнает неожиданную и зачастую неприятную правду о деревенской жизни. Либо автор, либо его новый знакомый пытаются понять истоки деревенского зла.

В рассказе «Неизлечимый» (1875) – это название можно применить и к самому Успенскому – рассказчик навещает своего друга, деревенского доктора, и сопровождает его в поездках «в качестве простого наблюдателя»[577]. В итоге этот наблюдатель начинает наблюдать за собой и задается вопросом, имеет ли он право жить так, как живет теперь.

В этом экономически умирающем округе царят бедность и невежество. Когда рассказчик задает людям вопрос, как они живут, то слышит один ответ: «Да бог ее знает как!» Когда он уточняет: «Да как же именно?», ему отвечают: «Да так вот именно, что кое-как». Повсюду витает дух отчаяния и фатализма. «Уныние, предчувствие, что все дело обывателей должно кончиться только могилой, сознание, что лучше всего махнуть рукой, – такое утомительное и тяжелое состояние духа проникало всех и вся, пропитывало даже, кажется, самый воздух, которым дышал городок»[578].

Во второй части рассказа дьякон, любитель выпить, навещает доктора. К его все возрастающему раздражению, он ходит вокруг да около, выражается неясно и бормочет о прописанном ему доктором железе, явно имея в виду что-то другое. Наконец дьякон просит доктора прописать ему железо для души. Материальна ли душа, думает он, и состоят ли души людей из разных материалов, подобно другим веществам? Если принимать порошки для тела, задается он вопросом, то что принимать для души? Возможно, книги? «Порошки – для тела, книги – для духа?»[579]

После этого дьякон просит у доктора книгу, но не какой-нибудь журнал, а что-то вечное и «здоровое», касающееся начала истории. Когда доктор предлагает ему книгу о Древней Греции, дьякон спрашивает, нет ли у него чего-нибудь более раннего, и в итоге берет книгу о древней Индии. «Меня не покидала мысль об этом бедном человеке, думающем вылечить свою душевную боль книгами и порошками, – продолжает рассказчик. – Что это за душевная рана? Что это за боль? … Я решил непременно найти случай поговорить с ним, расспросить его»[580].

Рассказчик узнает, что в прошлом дьякон был эгоистом и циником («совесть-то моя оказалась свиною»), пока не встретил деревенскую учительницу, занимавшуюся с крестьянскими детьми[581]. Он с изумлением узнал, что она была очень богата, но, в отличие от дьякона и всех, кого он знает, поняла, что собственность не может помочь обрести смысл жизни.

«Меня побуждала думать … грязь домашняя» и его решительно свинская жизнь, объяснял дьякон. Все, что он прежде принимал как должное, начало его беспокоить. Наконец он решил поговорить с учительницей о том, что делает жизнь осмысленной, о том, чтобы не принимать богатства, заработанного чужим трудом, помогать бедным и, самое главное, о совести. С тех пор взгляды дьякона совершенно изменились. Теперь он знает, что человек может жить «во имя правды» либо «во имя утробы»[582].

«Вот таким-то манером и настигла меня, милостивый сударь, – продолжает дьякон, – беда, мучения и болезнь. Нежданно, негаданно в освинелую мою душу вдруг влетело что-то божеское». Переосмысливая свою жизнь, он начинает испытывать угрызения совести, бросает работать, пьет и ведет себя просто отвратительно: «вот тут-то и проснулся во мне свиной человек». И тогда дьякону пришла в голову мысль: «тело … восстановлять медицинскими специями, а душу – … чтением? Как вы полагаете, не возможно ли будет этими средствами себя возобновить, дабы вновь уже жить честно и благородно?»[583]

Выслушав историю дьякона, рассказчик спрашивает себя как «простой наблюдатель»: что, если произошедшее с дьяконом происходит и со всеми людьми? Что, если на самом деле болезнь – это «мысль», шаг к духовному возрождению?

«Тихими-тихими шагами, незаметными, почти непостижимыми путями пробирается она [мысль] в самые мертвые углы русской земли, залегает в самые неприготовленные к ней души. Среди, по-видимому, мертвой тишины, в этом кажущемся безмолвии и сне, по песчинке, по кровинке, медленно, неслышно перестраивается на новый лад запуганная, забитая и забывшая себя русская душа, – а главное – перестраивается во имя самой строгой правды»[584].

При помощи волшебства метафоры – болезнь подразумевает возможность выздоровления – все свидетельства против идеализации крестьян становятся свидетельствами в ее пользу. И все же рассказ называется «Неизлечимый». Какой же вывод верный?

Восхищение злом

Чем больше Успенский узнавал деревню, тем шире становилась пропасть между идеалом и реальностью. Крестьяне, которых он встречал, были не только невежественны, суеверны и жестоки к чужакам, они также были бесчеловечны по отношению друг к другу. И самое страшное: они восхищались теми, кто добился успеха благодаря жестокости и порочности.

Успенский пересказывает историю крестьянина, который нажил богатство, заставляя жену заниматься проституцией и обманывая отставного офицера. Ослепленные его успехом, остальные крестьяне избирают его старостой и, когда он присваивает общинные деньги, начинают восхищаться им еще сильнее. «Вся деревня знала, что они с женой пошли в ход с нехорошего, – объясняет Успенский, – но это самое уменье, это знание “как пойти”, как повернуть делами – это-то и побеждало всех». В отличие от них, честный крестьянин, который благодаря своей честности ничего не достиг, вызывает всеобщее презрение[585].

Подобных историй становится все больше. Чем больше крестьяне могли распоряжаться своей жизнью, тем более жестоко вели себя по отношению друг к другу. Человек для них представлял меньшую ценность, чем лошадь. Вместо того чтобы помогать друг другу в тяжелые времена, община превратилась в очередной инструмент угнетения. Успенский вспоминает, как одна община вынуждает голодать семью, лишившуюся кормильца, а когда соседский помещик предлагает продать общинную землю на выгодных условиях, крестьяне настолько сильно не доверяют друг другу (имея на то все основания), что не могут прийти к соглашению. Когда крестьяне собираются сдать в аренду трактир, будущий владелец спаивает их, чтобы добиться выгодных условий. В суде крестьяне ради водки готовы подтвердить что угодно, даже то, что причинит им вред.

Столкнувшись с действительностью, Успенский больше не мог объяснять пороки крестьян бедностью. Когда их положение улучшалось, они пили еще больше и выдумывали новые виды насилия. Проблема крестьян, заключал он, была не экономической, а нравственной. Радикальная народническая пресса считала подобные обвинения кощунственными. Георгий Плеханов, народник, которому вскоре было суждено стать «первым русским марксистом», настаивал, что крестьянское мышление по-прежнему определяется общинными принципами: «мир всякого жалеет». Крестьянское «непосредственное чувство»,