Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

кожа … побледнела и пожелтела; раздутое лицо натянуло ее до того, что она лопнула за ухом. Там копошились черви. Ноги, затянутые в штиблеты, раздулись, и между крючками штиблет вылезли огромные пузыри». Запах настолько ужасен, что герой пытается оттащить в сторону свое ослабевшее раненое тело и, превозмогая страшную боль, все же преодолевает несколько футов, чтобы дышать свежим воздухом. Но затем «ветер переменяется и снова наносит на меня зловоние до того сильное, что меня тошнит. Пустой желудок мучительно и судорожно сокращается; все внутренности переворачиваются. А зловонный, зараженный воздух так и плывет на меня»[551].

Дальше становится только хуже. «Сосед в этот день сделался страшнее всякого описания. … Лица у него уже не было. Оно сползло с костей»[552]. Рассказчик не раз препарировал головы в анатомическом классе, но никогда не видел ничего подобного. Аристотель считал, что душа придает материи форму, и если это так, то отвращение – это наша реакция на почти завершившийся процесс утраты этой формы. Скелеты пугают, но не вызывают такого отвращения, как полуразложившиеся трупы[553]. Нас тошнит, когда мы видим, как органическая материя становится бездушной. До своего счастливого спасения герой представляет, что видит сам себя, каким он станет через несколько дней. Показал ли ему этот опыт человеческую жизнь без всяких прикрас?

Что же это за искусство, которое вызывает омерзение?[554] Гаршин исследует эту особенную эстетику в рассказе «Художники», в котором чередуются дневники двух живописцев. Пейзажист Дедов верит в красоту и великолепно умеет передавать ее. Настоящее искусство, объясняет он, «настраивает человека на тихую, кроткую задумчивость, смягчает душу»[555]. Его друг Рябинин, народник, образ которого вдохновлен передвижниками, пишет рабочего, чудовищная работа которого состоит в том, чтобы прижимать грудью заклепку внутри котла, в то время как его товарищ бьет по котлу молотом. Эти «человеческие наковальни» долго не живут[556]. Они олицетворяют все то страдание, которое люди причиняют друг другу.

Для Дедова подобный сюжет противоречит самой цели искусства. «Что за поэзия в грязи! … по-моему, вся эта мужичья полоса в искусстве – чистое уродство. Кому нужны эти пресловутые репинские “Бурлаки”? … Где здесь красота, гармония, изящное?» Рябинин, по его верному замечанию, своей целью ставит изобразить противоположность красоты, «положительно безобразное»[557].

В романе Достоевского «Идиот» Ипполит Терентьев размышляет о натуралистичном изображении Христа в гробу кисти Гольбейна, на котором показано тело человека таким, каким оно было бы, если бы он вытерпел огромные страдания. «Если так ужасна смерть и так сильны законы природы, то как же одолеть их? – размышляет Ипполит, и мы вместе с ним. – Как одолеть их, когда не победил их теперь даже тот, который побеждал и природу при жизни своей …? … И если бы этот самый учитель мог увидать свой образ накануне казни, то так ли бы сам он взошел на крест и так ли бы умер, как теперь?» Гольбейну удалось изобразить искусство уродливого, форму, становящуюся бесформенной. Ипполит задается вопросом: «Может ли мерещиться в образе то, что не имеет образа?» Очевидно, да[558].

Дедов надеется умиротворить публику, позволив ей наслаждаться красотой, в то время как Рябинин не желает, чтобы зрители считали его картину простым произведением искусства. Наоборот, он стремится стереть эстетическое расстояние и увлечь зрителей в мир своего персонажа, в котором они становятся нравственно ответственными за наблюдаемые ими страдания. Рябинин обращается к изображенному им рабочему: «Приди, силою моей власти прикованный к полотну, смотри с него на эти фраки и трэны, крикни им: я – язва растущая! Ударь их в сердце, лиши их сна, стань перед их глазами призраком! Убей их спокойствие, как ты убил мое»[559].

Процесс создания этой картины поглощает художника, который словно живет в ужасном мире, изображаемом им. В те минуты, когда он не работает над картиной, Рябинин пытается накрыть ее, но она все равно его преследует. Он заболевает, страдает от ужасных кошмаров, а выздоровев, полностью бросает живопись.

Подобное искусство, достигшее своей цели, словно хватает нас за горло, так что мы не можем пройти мимо и должны реагировать на него, как нравственные существа. Толстой также пытался достичь такого эффекта в некоторых из своих повестей, в особенности в «Севастополе в декабре месяце» и «Смерти Ивана Ильича»[560]. В советский период опасное чтение запрещенных книг фактически превращало читателей в пособников преступления. Это типично русский способ чтения. Я уже приводил цитату Гроссмана из «Треблинского ада»: «Долг писателя рассказать страшную правду, гражданский долг читателя узнать ее. Всякий, кто отвернется, закроет глаза и пройдет мимо, оскорбит память погибших»[561].

Двойное видение идеалиста

Опираясь на собственный печальный опыт пребывания в психиатрической больнице, Гаршин в своем известном рассказе «Красный цветок» изображает идеалиста, который понимает, что сошел с ума, и тем не менее верит в свои безумные рассуждения. Если принять безумие за метафору, то это описание подходит для многих идеалистов такого типа. «Его состояние было странною смесью правильных суждений и нелепостей», – объясняет рассказчик. Главный герой понимает, что находится среди душевнобольных, и все же видит в каждом из них «какое-нибудь тайно скрывающееся или скрытое лицо»[562]. Некоторые идеалисты, что было известно Гаршину по опыту, способны верить в то, что одновременно считают невозможным.

Герой рассказа верит в свою миссию. Он призван «исполнить дело, смутно представлявшееся ему гигантским предприятием, направленным к уничтожению зла на земле». Все зло, полагает он, происходит от трех красных цветков, растущих в больничном дворе. Каждый цветок красный, потому что впитал в себя «всю невинно пролитую кровь» человечества. «Это было таинственное страшное существо, противоположность Богу, Ариман, принявший скромный и невинный вид»[563]. Герой придумывает способ сорвать цветы, и каждый из них на ночь прижимает к груди, чтобы победить зло, вобрав его в себя. Как и в рассказе «Художники», принятие на себя ответственности требует саморазрушения. Несмотря на питательную диету, прописанную доктором, герой стремительно теряет вес. Он полностью поглощен своей миссией. Иначе и быть не может для идеалиста такого типа.

«Скоро, скоро распадутся железные решетки, – убеждает себя этот мечтатель-утопист, – все эти заточенные выйдут отсюда и помчатся во все концы земли, и весь мир содрогнется, сбросит с себя ветхую оболочку и явится в новой, чудной красоте». Сорвав третий цветок, он умирает, уверенный, что избавил мир от зла. Наутро «лицо его было спокойно и светло; истощенные черты … выражали какое-то горделивое счастье. … Попробовали разжать руку и вынуть красный цветок. Но рука закоченела, и он унес свой трофей в могилу». Гаршин знал, что его собственный