Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Для Белинского, как и для многих его современников, именно Гегель стал откровением, но в последующие десятилетия на смену ему пришли другие теоретики. В минуты самокритики Белинский писал о том, «какую ужасную силу имеет над здравомыслием человека дух системы, обаяние готовой идеи … дух системы и доктрины имеет удивительное свойство омрачать даже самые светлые умы»[776].

Герцен был величайшим русским ниспровергателем систем, но в 1840-х годах их очарование привлекало и его. Позднее, в своем часто цитируемом высказывании, он писал о разуме, полностью одержимом теорией:

«Науку надобно прожить, чтоб не формально усвоить ее себе. … Прострадать феноменологию духа [Гегеля], исходить горячей кровью сердца … и все отдать истине – такова лирическая поэма воспитания в науку. Наука делается страшным вампиром, духом, которого нельзя прогнать никаким заклинанием, потому что человек вызвал его из собственной груди …. Тут надобно оставить приятную мысль благоразумно заниматься в известный час дня беседой с философами»[777].

Для Герцена полное погружение в философские идеи сравнимо с ощущениями игрока, который ставит свой последний талер. Для того, кто готов рискнуть всем, меняется все: «Погубящий душу найдет ее». В этом случае философия раскрывает истины, подобные тем, что были «писаны огненными буквами Даниила»[778].

Всю оставшуюся жизнь Герцен описывал философские утверждения религиозными терминами. Принимая во внимание его скептическое отношение к религиозным догматам, эти сравнения имеют двойственное значение. Выражаясь словами Исайи Берлина, он был то ежом, то лисой: его очаровывала не только систематизация Гегеля, но и скептицизм Вольтера[779]. «Нет той всеобщей, истинной мысли, из которой бы … человек не сплел веревку для того, чтоб ею же потом перевязать себе ноги, а если можно, то и другим, – предупреждал Герцен. – Любовь, дружба, братство, соплеменность, наконец, самая любовь к воле послужили неиссякаемыми источниками нравственных притеснений и неволи»[780].

Бахтин придумал термин «теоретизм», обозначающий веру в то, что абстракции являются более реальными, чем опыт[781]. Для теоретика конкретные факты реальности могут быть лишь иллюстрацией его системы, но не способны ее ниспровергнуть, так же как плохо начерченный треугольник не может опровергнуть тригонометрию. Объясняя свой неологизм, Бахтин отмечал, что теоретизмом может стать не каждая теория. Теории могут быть экспериментальными, открытыми для изменений, они могут быть опровергнуты в свете новых фактов. Именно так Фрэнсис Бэкон описывал научную деятельность.

Теперь нам предстоит исследовать первый из великих проклятых вопросов: в чем заключается роль социальной теории? Насколько определенной она может быть? Каким образом оценивать индивидуумов и события? Существуют ли случайности и мотивы, которые не может объяснить теория? Должна ли хорошая теория подвергаться опровержению и следует ли нам считать ее более реальной, чем объясняемую ею действительность? Ведь Ньютон не занимался исследованием того, как падает то или иное яблоко: вместо этого он сформулировал универсальный закон всемирного тяготения. Можно ли поступать так же в отношении людей и следует ли нам пытаться это сделать? Каковы этические и политические последствия отношения к теории? Какое поведение подразумевает каждое из них?

Аргумент динамита: Вера Фигнер

Великий инквизитор Достоевского делит людей на две группы: небольшое количество тех, кто желает жить в мире неопределенности, и подавляющее большинство тех, кто требует четких ответов. Первые ценят свободу, а вторые (назовем их склонными к безапелляционности) – добровольно подчиняются авторитету, утверждающему, что он владеет абсолютным знанием. Их идеальный мир не терпит разногласий, которые кажутся столь же безумными, как попытки отрицать теорему Пифагора. Инквизитор объясняет, что «всеобщая и вековечная тоска человеческая» заключается в том, чтобы отыскать того, «пред кем преклониться … ищет человек преклониться перед тем, что уже бесспорно, чтобы все люди разом согласились на всеобщее пред ним преклонение. … И чтобы непременно все вместе»[782].

Доктрина, избранная такими людьми, значит меньше, чем ее способность устранять все сомнения. В советский период скептицизм представлял собой «бесхребетный либерализм», философию слабых людей, утверждающих малодушный «агностицизм» вместо прямолинейного атеизма. Разве что-то иное, кроме как абсолютная преданность, могло считаться добродетелью?

Большевики были не единственными, кто отверг скептицизм. «Мое познание осуществляется не в форме внутреннего диалога, в котором преодолеваются сомнение и возражение, предоставленные самому себе, – объяснял Бердяев. – Возражения против моей мысли и моего познания я всегда проецировал во вне, в образе врага моих идей и верований, с которым я вел борьбу. … Но были ли у меня сомнения?»[783]

И поэтому неудивительно, что террористы презирали сомнения. Как могли колеблющиеся люди, постоянно сомневающиеся в причинах своих поступков, когда-либо решиться на убийство? В своих воспоминаниях террористка Вера Фигнер обращалась к читателям, которые, по ее мнению, соглашались с ней, ведь смысл был лишь в обращении к согласным. Поэтому она вполне буднично писала о том, как во время неудавшейся попытки убить царя, при взрыве динамита в Зимнем дворце, «50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась» и убила царя. Но, даже несмотря на это, «мы были окружены целым слоем так называемых сочувствующих … и встречали повсюду одобрение»[784].

Объясняя, как она стала террористкой, Фигнер отмечала, что это был не постепенный процесс, а серия неожиданных откровений. Как только ей открылась истина, хвасталась она, сомнения отпали, а необходимость действий стала непреложной. Поскольку ни одна истина не отвечала требованиям, действия должны были быть самыми экстремальными.

«От дяди я впервые услышала теорию утилитаризма, – вспоминала она. – “Наибольшее счастье наибольшего числа людей, – говорил дядя, – должно быть целью каждого человека”. Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями …. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной».

Это была также абсолютная истина, потому что других, соперничающих с ней принципов не существовало. «Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. … Всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли»[785].

Почему же в Англии утилитаризм подразумевал либерализм, а в России стал синонимом революционного террора? Ответ может заключаться в том, что в Англии он был одной из множества других истин. Когда утилитаризм не привел к положительным результатам, Джон Стюарт Милль[786] усомнился в нем: он настаивал, что необходимо подвергать анализу свои взгляды и давать другой стороне справедливое право высказать свое мнение. «Кто знает только свою сторону предмета, знает очень мало» – самое известное его изречение[787]. Такие взгляды Милля были не по душе русским людям.

Фигнер утратила уважение к отцу, когда на серьезный вопрос он ответил: «Не знаю». Этот ответ наполнил ее «жгучим стыдом»[788]. Достойные восхищения