Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Начиная с Чернышевского, русская интеллигенция относилась к науке как к неизменной догме. Пытаясь объяснить это почти религиозное представление о науке, критики отмечали, что многие влиятельные интеллигенты вышли из духовного сословия. Утратив веру, бывшие семинаристы обычно не заменяли ее тщательным изучением фактов. Скорее они меняли духовный догматизм на материалистический. Для этих мыслителей наука была не «расколдовыванием [Entzauberung] мира», как говорил Макс Вебер, а его повторным околдовыванием.

По замечанию Герцена, «люди шестидесятых годов» воспринимали не науку, а «религию науки»[812]. Три самых известных западных автора, продвигавшие радикальный материализм – Бюхнер, Фохт и Молешотт, – считались пророками новой религии. В романе «Отцы и дети» Аркадий с мягкой снисходительностью заменяет отцовский томик Пушкина «Силой и материей» (Kraft und Stoff) Бюхнера. Радикальный критик Варфоломей Александрович Зайцев объяснял: «Каждый из нас охотно пошел бы на эшафот и сложил свою голову за Молешотта и Дарвина»[813].

По мнению Герцена, эти будущие мученики науки не понимали самой ее сути. Они сильно отличались от осторожного Дарвина, который позиционировал свое «Происхождение видов» не как истину в последней инстанции и даже не как окончательную формулировку своих идей, а как «абстракцию», предлагающую предварительную теорию, способную меняться в свете критики и новых доказательств. Не ослепительное откровение подтолкнуло Дарвина к его выводам: они, подобно природным видам, развивались постепенно, достигнув непредсказуемого и неустойчивого результата путем аккуратного и «терпеливого собирания и обдумывания всякого рода фактов, имеющих какое-нибудь к нему отношение». Ошибки, несомненно, возможны, писал он в предисловии книги, потому что «я очень хорошо знаю, что нет почти ни одного положения в этой книге, к которому нельзя было бы предъявить фактов, приводящих, по-видимому, к заключениям, прямо противоположным моим. Удовлетворительный результат может быть получен только после полного изложения и оценки фактов и аргументов, склоняющих в ту или другую сторону»[814][815].

Для Дарвина наука представляет собой скептическое рассмотрение доказательств и «за и против по каждому вопросу». В отличие от него, «наука» привлекала Чернышевского и его последователей, потому что, по их мнению, она делала скептицизм необязательным и даже невозможным. Она позволяла им быть «математически уверенными», по их любимому выражению, и потому они выводили неопровержимые доказательства из принципов a priori. Притягательность научного материализма является поистине духовной, объяснял Великий инквизитор Достоевского, потому что полностью отвергает все сомнения.

«От науки, – писал Семен Франк, – [интеллигент] берет несколько популяризованных, искаженных или ad hoc[816] изобретенных положений и хотя нередко даже гордится “научностью” своей веры, но с негодованием отвергает и научную критику, и всю чистую, незаинтересованную работу научной мысли»[817].

Рассказчик «Отцов и детей» отмечает, что «молодые русские физики и химики», приезжающие учиться в Гейдельберг, «удивляя на первых порах наивных немецких профессоров своим трезвым взглядом на вещи, впоследствии удивляют тех же самых профессоров своим совершенным бездействием и абсолютною ленью»[818]. Тургенев предполагает, что они ленивы, потому что для них смысл химии заключается в материализме, с которого они и начинали.

Критики интеллигенции часто отмечали, что «наука» в подобном понимании на самом деле является лженаукой. В настоящей науке некоторые гипотезы могут оказаться устойчивее других. Скорее всего, будущие исследования усовершенствуют новую теорию в отдельной области, которая прежде распространялась на несколько областей науки. Если бы это было иначе, наука не могла бы развиваться. Но даже устоявшиеся теории могут быть пересмотрены во время так называемой научной революции. И только в лженауке все остается неизменным, и именно те, кто относится к науке как к монолитному догматическому блоку, – нельзя спорить с наукой! – и превратили ее в лженауку. Их высказывания могут случайно оказаться верными, но, как отмечал Милль, «такая истина есть то же суеверие»[819].

Некоторые научные открытия

Для интеллигентов именно Чернышевский впервые сформулировал «научные», а значит, неопровержимые ответы на все социальные, политические и нравственные вопросы. В своем знаменитом эссе «Антропологический принцип в философии» он объяснял, что «словом “наука” у англичан называются далеко не все те отрасли знания» (как, например, немецкая Wissenschaft или русская «наука»), а только «математика, астрономия, физика, химия, ботаника, зоология, география – те отрасли знаний, которые называются у нас “точными” науками»[820]. Лишь совсем недавно, уверяет Чернышевский, история, психология, политика, экономика и этика достигли научного статуса в этом ограниченном смысле слова.

«Еще не так далеко от нас время, – писал Чернышевский, – когда нравственные науки в самом деле не могли иметь содержания, которым оправдывался бы титул науки … и англичане были тогда совершенно правы, отняв у них это имя, которого они не были достойны. Теперь положение дел значительно изменилось». Сегодня «из мыслителей, занимающихся нравственными науками, все передовые люди стали разработывать их при помощи точных приемов, подобных тем, по каким разработываются естественные науки». В итоге они пришли к «точному решению нравственных вопросов»[821].

Конечно, допускал Чернышевский, эти нравственные науки еще находятся в неразвитом состоянии, но все же они тоже науки. «По нынешнему своему виду нравственные науки различаются от так называемых естественных, собственно, только тем, что начали разработываться истинно научным образом позже их, и потому разработаны еще не в таком совершенстве, как они»[822]. Почти все сторонники предполагаемой новой науки сочли этот аргумент о «молодой науке» весьма удобным. Он позволял им утверждать, что поскольку химия тоже когда-то была в неразвитом состоянии, но впоследствии превратилась в науку, новая дисциплина также последует примеру химии. Однако многие многообещающие дисциплины, в том числе фрейдизм нашего времени, сторонники которого поддерживали этот взгляд, не сумели развиться до уровня науки.

Что же открыла новая наука Чернышевского? В своих эссе и утопическом сочинении «Что делать?» он или персонажи, говорящие его словами, выдвигают серию «научных заключений», которые являются «всем известными» и «несомненными». К ним относятся:

1. Абсолютный детерминизм: в один промежуток времени может произойти одно-единственное событие.

2. Закон, регулирующий человеческое поведение: люди всегда поступают в соответствии с тем, что полагают своим наивысшим преимуществом.

3. Отрицание свободы воли: иллюзия выбора является всего лишь «субъективным впечатлением, которым сопровождается … возникновение мыслей или поступков», на самом деле вызванных обычной необходимостью[823].

4. Невозможность ошибки: человека «нельзя … ни бранить за одно, ни хвалить за другое», потому что ничего нельзя изменить, и «все зависит от обстоятельств, отношений [учреждений]»[824].

5. Отрицание «человеческой природы»: люди становятся такими, какими делают их условия жизни. (Этот аргумент, который иногда называют «абсолютной приспособляемостью» людей, разделяют практически все ученые-утописты).

6. Решение проблемы преступности: чтобы искоренить ее, необходимо всего лишь изменить обстоятельства, заставляющие