Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

других мыслителей XVIII столетия, привел к «отклонению вправо» от истинного ленинизма, отклонению вполне очевидному, судя по пристрастию Бухарина к моделям «равновесия», а не революционного переворота[854].

Ньютон говорил об инерции материи: чтобы заставить предмет двигаться или изменить его скорость или направление движения, если он уже движется, необходимо воздействие внешней силы (F=ma). Но для советских марксистов в материи уже заключался принцип движения, из которого в конечном итоге произрастала динамика человеческой истории. Разве Маркс не писал в «Святом семействе»: «Первым и самым важным из прирожденных свойств материи является движение, – не только как механическое и математическое движение, но еще больше как стремление, жизненный дух, напряжение»?[855]

По мнению Энгельса, идея, что для движения требуется внешнее усилие, подразумевала, что и для Вселенной необходима такая сила, предоставленная Богом. «Движение, – писал Энгельс, – представляет собой неотъемлемое свойство материи»[856]. Следуя по стопам Энгельса, советская философия утверждала «самодвижность» материи, которая в соответствии с диалектическим процессом тезиса-антитезиса-синтеза производила все более продвинутые конфигурации[857]. Три закона диалектики, описанные Энгельсом, – переход количественных изменений в качественные, закон единства и борьбы противоположностей и закон отрицания отрицания, – объясняют принцип действия диалектики от мельчайших частиц до самых сложных социальных структур.

Примитивный эмпиризм

В романе Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» физик Виктор Штрум сталкивается с отрицанием открытий, соответствующих критериям физики, но нарушающих принципы диалектического материализма. Перед ним встает главная формула теоретика: если факты эксперимента противоречат теории, значит, факты должны уступить.

Штрум не согласен. Когда ему говорят, что его идеи «противоречат материалистическим представлениям», он неосторожно отвечает, что «физике нет дела, подтверждает ли она философию», а логика физики «сильней, чем логика Энгельса и Ленина, и пусть отдел науки ЦК приспособляет взгляды Ленина к математике и физике, а не физику и математику к взглядам Ленина»[858]. Штрум бросает вызов не просто марксистско-ленинской теории, но самому теоретизму.

Персонаж романа Солженицына «В круге первом» Сологдин отвергает общепринятые взгляды Рубина на то, что три закона диалектики объясняют мир с научной точки зрения. Он просит Рубина использовать их для того, чтобы предсказать определенные события. Сологдин отмечает, что эти «законы» слишком общие и подвижные, способные вместить в себя любой факт, в то время как научная теория предсказывает только одно событие сразу. Она может быть проверена или, говоря современным языком, является опровергаемой: если она не указывает нам «направление развития [т. е. то, что должно случиться] – так мы вообще ни черта не знаем». Подобные рассуждения ужасают Рубина. «Если марксизм – не наука, что ж тогда наука?» – спрашивает он. «Предметы всех ваших рассуждений – призраки, а не вещи», что с точки зрения марксизма является «примитивным» мышлением[859]. Для теоретика эмпиризм всегда подчинен теории.

«Преступление и наказание»: «теоретически раздраженное сердце»

Великие русские прозаики подвергали мировоззрение теоретика острой и разоблачающей критике. Персонажи романов Достоевского нередко высмеивают утилитарный способ мышления. Если люди всегда стремятся к выгоде, задается вопросом герой «Записок из подполья», то зачем они намеренно причиняют себе боль? Если цивилизация руководствуется законами прогресса, то почему человек «стал … гаже кровожаден, чем прежде?» – этот отрывок часто цитировался в XX веке. Единственный способ утвердить рациональность истории, рассуждает человек из подполья, – исключить все противоречащие исключения. Об истории можно говорить все что угодно – она возвышенна, разнообразна, монотонна, – но о ней нельзя сказать, что она «благоразумна. На первом слове поперхнетесь»[860]. Приверженцы утилитаризма возражают, что на первый взгляд иррациональное поведение является рациональным согласно еще не определенным стандартам, но это все равно что выдавать желаемое за действительное.

Суммируя, можно сказать, что все эти теории представляют собой «одну логистику». На самом деле они демонстрируют, что «до того человек пристрастен к системе и к отвлеченному выводу, что готов умышленно исказить правду, только чтоб оправдать свою логику»[861].

Как нам известно, Раскольников придерживается сразу нескольких противоречащих друг другу теорий и не может с определенностью сказать, какая из них толкнула его на убийство. То есть к преступлению привел сам теоретический импульс, а не та или иная теория. Под его влиянием он жил «отвлеченной» жизнью в обоих смыслах слова: в плане теоретических идей и в плане отчужденности от окружающего мира. Распознав такое состояние, следователь Порфирий Петрович понимает, что Раскольников виновен. Все улики указывают на то, что преступление родилось, по словам следователя, в разуме, одержимом «книжными мечтами», в «теоретически раздраженном сердце». Убийца был настолько рассеян, что забыл закрыть дверь. Планируя ограбить и убить процентщицу, он не подумал о том, что ему придется забрать с собой драгоценности! Определенно, деньги его не волновали: он убил «двух по теории»[862].

Мы уже цитировали страшное замечание Порфирия Петровича о том, что «выдумай вы другую теорию, так, пожалуй, еще и в сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали», например, революционный терроризм, часто упоминаемый в этом романе[863]. Ничто не ограничивает насилие, способное потенциально зародиться в уме теоретика, который может оправдать все, что угодно.

Выслушав доводы Раскольникова о том, что великие люди или даже те, кто стоит чуть выше обычных людей, имеют право убивать ради утверждения своей «идеи», его друг Разумихин замечает: «Но что действительно оригинально во всем этом … к моему ужасу, – это то, что все-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже… … Ведь это разрешение крови по совести, это… это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное»[864].

Достоевский предоставляет Разумихину упрекать всех этих интеллигентов, которые верят, что «социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тотчас же и устроит все человечество …. Логика предугадает три случая, а их миллион! Отрезать весь миллион и все на один вопрос о комфорте свести! Самое легкое разрешение задачи! Соблазнительно ясно, и думать не надо!»[865] Идеологии соблазняют своей ясностью, а книги учат сложности.

«Война и мир»: социальной науки не существует

За два года до того, как Достоевский опубликовал «Записки из подполья», Толстой критически проанализировал ошибочную теорию «закона прогресса». В своем эссе «Прогресс и определение образования» (1862) он объяснял, что «суеверие прогресса» исключает все иные доказательства как «противоречащие истории». «Меня … поражает одно непонятное явление», – писал он:

«выводят общий закон для всего человечества из сравнения одной малой части человечества, Европы, в прошедшем и настоящем. Прогресс есть общий закон для человечества, говорят они, только кроме Азии, Африки, Америки, Австралии, кроме миллиарда людей. Нами замечен закон прогресса в герцогстве Гогенцоллерн-Сигмарингенском, имеющем три тысячи жителей. Нам известен Китай, имеющий 200 миллионов жителей, опровергающий всю нашу