Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

сон и сейчас проснулся». Внезапно его охватывает страх. «Я испугался страшной силе человека – желанию и умению забывать. Я увидел, что готов забыть все, вычеркнуть двадцать лет из своей жизни», как поступали многие бывшие заключенные. Осознав это желание, «я победил сам себя. Я знал, что я не позволю моей памяти забыть все, что я видел»[1045].

Все, что угодно, может быть забыто. В рассказе «Прокуратор Иудеи» Шаламов вспоминает, что так назвал один из своих рассказов Анатоль Франс. «Там Понтий Пилат не может через семнадцать лет вспомнить Христа»[1046]. Пилат стер из памяти самое важное событие своей жизни.

Надежда Мандельштам с ужасом описывала бывших лагерных заключенных, чьи воспоминания были настолько искажены, что они больше не могли отличить свой пережитый опыт от чужого. Эпохи, места и даты «спутывались в памяти этих потрясенных людей в клубок». «И в ужасе я говорила себе, что мы войдем в будущее без людей, которые смогут засвидетельствовать, что было прошлое. И снаружи, и за колючей оградой все мы потеряли память»[1047].

Героиня романа Гроссмана «Все течет…» рассказывает, как стала свидетельницей чудовищного голода, когда Сталин «нарочно убивал голодной смертью людей». В страшных подробностях она описывает стадии истощения у взрослых и детей. «Каждый голодный по-своему умирает» [отсылка на начало «Анны Карениной»], – вспоминает она. Кто-то сходил с ума. «Вот такие мертвых разделывали и варили и своих детей убивали и съедали». Все они утратили человеческий облик и уже не хотели вставать, даже пока у них были силы. После этого она задает вопрос: «А где же эта жизнь, где страшная мука? … Неужели никто не ответит за это все? Все так и забудется без следа?»[1048] Читая такие произведения, начинаешь понимать, почему многие испытывали столь сильное отвращение к тем западным журналистам, которые, подобно лауреату Пулитцеровской премии ирепортеру New York Times Уолтеру Дюранти, со знанием дела отрицали умышленный голод[1049].

Как и в случае с Холокостом, ужасы становятся еще чудовищнее, если о них забывают. Гинзбург упоминала о тех людях, которые на признание сталинских убийств отвечали «это было давно и неправда»[1050]. Солженицын также писал о людях, которые убеждали его не копаться в прошлом. Они приводили в пример поговорку «кто старое помянет – тому глаз вон!», однако забывали ее продолжение «а кто забудет – тому два»[1051].

«Сохранение культурной среды – задача не менее существенная, чем сохранение окружающей природы», – писал филолог Дмитрий Лихачев, сам бывший заключенный лагеря. Это необходимо для «духовной, нравственной жизни» человечества, и потому нам следует заботиться не только об экологии природной, но и об «экологии нравственной»[1052]. Надежда Мандельштам писала: «Но оказалось, что существовали люди, с самого начала поставившие себе задачей не просто сохранить жизнь, но стать свидетелями»[1053]. И она сама превратила свою жизнь в акт памяти о мыслях и творчестве мужа[1054].

И вновь мы понимаем, насколько большое значение имела для русских людей литература, будь то литература художественная, воспоминания или стихи. Как вместе с памятью утрачивает свою идентичность отдельный человек, так утрачивает ее и целый народ. Для народа литература то же самое, что память для отдельного человека. В предисловии к поэме «Реквием» Анна Ахматова вспоминает, как «провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде», вместе с людьми, ожидавшими получить известие о своих арестованных родственниках. Какая-то женщина спросила ее: «“А это вы можете описать?” И я сказала: “Могу”. Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом»[1055].

Равнодушие

Некоторые писатели считали, что то, что Достоевский называл «человеком в человеке», заключено в воле.

В своих воспоминаниях диссидент Владимир Буковский писал, что для того, чтобы «посмотреть, насколько муравьи лучше людей», он поймал трех муравьев и бросил их в кружку. Когда они пытались выбраться, он встряхивал кружку, так что муравьи снова падали на дно. И так продолжалось несколько раз. После 180 попыток «они затихли на дне, сползлись и уселись в кружок». Больше муравьи не предпринимали попыток выбраться. Буковский оставил кружку на три дня, но «они так и сидели в кружок и шевелили усами – должно быть, анекдоты рассказывали»[1056]. Неужели муравьи утратили даже желание сбежать?

Всепоглощающая безнадежность разъедает волю. Персонаж рассказа Шаламова «Букинист» сравнивает долгий допрос с безжалостными каплями воды. Эти «водяные часы считали не минуты, отмеряли не минуты, а человеческую душу, человеческую волю, сокрушая ее по капле, подтачивая, как скалу». Заключенный Флеминг, ранее офицер НКВД, описывает разнообразные средства «подавления воли, которые использовали его бывшие работодатели». «Таких средств – сколько хочешь». Некоторые из них они называли «химией» (фармакология), а другие – «физикой» (пытки). «Химия» объясняла, почему на показательных процессах обвиняемые вели себя как от них того требовалось: «Тайна процессов была тайной фармакологии»[1057].

Однако «физика» также пользовалась большим уважением. «Физики … видели в побоях средство обнажения нравственного начала мира. Обнаженная глубина человеческой сути – и какой же подлой и ничтожной оказывалась эта человеческая суть». Неужели Пятаков был прав, и неограниченное насилие способно творить чудеса? По-видимому, да. «Битьем можно было не только добиться любых показаний. Под палкой изобретали, открывали новое в науке, писали стихи, романы». Сотрудники НКВД хвастались, что могли бы заставить Карла Маркса признаться, что он агент царской охранки. В сочетании с постоянным голодом побои «творили большие дела»[1058].

Подавление воли приводит к состоянию полнейшего равнодушия, описания которого, возможно, потрясают даже больше описаний пыток. Столь безразличным является центральный персонаж рассказа Гроссмана «Дорога», мул. (Автор не смог бы опубликовать этот рассказ, будь его героем заключенный.) «Быть или не быть – стало безразлично для Джу, мул словно бы решил гамлетовский вопрос». И все же равнодушие мула не является полным, потому что «это равнодушие к себе было его последним восстанием», а для восстания необходима воля[1059].

В рассказе Шаламова «Плотники» рассказчик отмечает, что для определения температуры в трудовом бараке не нужен был термометр. К примеру, когда было «свыше пятидесяти пяти градусов – плевок замерзает на лету». Далее он добавляет: «Мороз, тот самый, который обращал в лед слюну на лету, добрался и до человеческой души. Если могли промерзнуть кости, мог промерзнуть и отупеть мозг, могла промерзнуть и душа. … Так и душа – она промерзла, сжалась и, может быть, навсегда останется холодной»[1060]. Герой рассказа «Сухим пайком» объясняет, что «все человеческие чувства … ушли от нас с тем мясом, которого мы лишились за время своего продолжительного голодания». «Мы понимали, что смерть нисколько не хуже,