Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

причин, по которой Валентинов прекратил общение с Лениным, заключалась в том, что он не мог принять «ленинский принцип то, что зло для них, благо для нас»[1020]. В романе «Август Четырнадцатого» Вероника в ответ на восхваление тетушками террористической традиции замечает, что, преследуя благородные цели, революционер «прежде того выстрела или взрыва должен совершить какие-то… неблаговидные шаги», например заниматься подлогом писем, выдавать себя за другого человека или «воспользоваться для убийства простым человеческим доверием …. Ведь при этом теряется доверие между людьми – а оно может быть еще важней, чем освобождение народа»[1021].

Эти возражения шокируют тетушек не только потому, что, по их мнению, ничто не может быть важней освобождения народа, и не потому, что «для революционера нравственно все, что способствует торжеству революции», а потому, что Вероника судит революционеров по тем же нравственным стандартам, что и всех остальных. «Ну, это было слышать невозможно! Девчёнка [sic] тупо ставила на одну доску, равняла в нравственных правах – угнетателей народа и освободителей его!»[1022]

Нельзя задать вопрос «а что, если бы роли изменились?», потому что это равносильно тому, чтобы предположить существование «равных нравственных прав» и сходства сторон. Революционер принимает моральный принцип «никакой смены ролей».

Для большевиков этот принцип напрямую проистекал из идеи, что, кроме интересов партии, не существует никаких нравственных стандартов. Когда Сологдин, персонаж романа Солженицына «В круге первом», задает убежденному коммунисту Рубину «вопрос о ролях», тот искренне «изумляется». «Да как ты можешь сравнивать?!» – спрашивает он. Если один человек «объективно … за социализм», а другой объективно является его врагом, «разве это сравнимые вещи?»[1023]

Границы человеческого

Если существует такая вещь, как человечность, если мы не просто материальные объекты, если мы обладаем человеческим достоинством, то что именно представляет собой эта человечность, то и дело вопрошали русские писатели. Или, говоря словами Достоевского, что есть «человек в человеке»?

Один из способов ответить на этот вопрос – постараться понять, что можно отнять у человека, не уничтожив при этом окончательно его личность. Рассказы Гоголя являются примером таких экспериментов по «вычитанию». Например, в повести «Шинель» автор описывает почти невидимое человеческое существо. Работа по переписыванию бумаг настолько идеально подходит Акакию Акакиевичу, что он кажется копией самого себя, всего лишь видимостью человека. Единственная удивительная черта в нем – полная его неспособность удивлять. Шли годы, сменялись начальники отделов, а Акакия Акакиевича «видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове»[1024].

Даже после работы Акакий Акакиевич развлекался тем, что что-нибудь переписывал: в этом занятии «ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. … Некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой». Когда другие люди ищут какое-нибудь другое занятие, Акакий Акакиевич ложится спать, «улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то Бог пошлет переписывать завтра?»[1025]

Когда нужда заставляет Акакия Акакиевича начать копить деньги на новую шинель, этот желаемый предмет становится для него заменой человеческой любви. Он мечтает о «вечной идее будущей шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее … как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, – и подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу»[1026].

Обычно в персонажах Гоголя слишком мало человеческого, чтобы они были способны на привычные пороки. Похоть им неведома, и зачастую ее заменяет чревоугодие. Все они «мертвые души», если таковые у них вообще есть. Только когда прокурор из «Мертвых душ» отдает свою душу, то есть умирает, становится ясно, что она у него все же была. Жизнь скряги Плюшкина представляет собой процесс вычитания одного человеческого качества за другим, пока не остается вопрос: «И до какой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек?»[1027] С течением времени, продолжает Гоголь, ничтожность и мелочность «так опутают и облекут» человека, что «и не останется в нем и его самого, а куча только одних принадлежащих свету условий и привычек. А как попробуешь добраться до души, ее уж и нет»[1028].

Главное гоголевское средство достижения комизма заключается в том, чтобы показать нам сущность человека, которая на деле оказывается отсутствием сущности. В «Мертвых душах» Чичиков скупает крестьян, которые юридически живы, но в реальности не существуют. В комедии «Ревизор» люди принимают случайное «ничтожество» за правительственного ревизора, который разоблачает их пустоту. Рассказчик истории о двух Иванах[1029] начинает с восхваления этих любопытных персонажей, а заканчивает удрученными размышлениями: «Опять то же поле … однообразный дождь, слезливое без просвету небо. – Скучно на этом свете, господа!»[1030] «Все обман, все мечта, все не то, чем кажется!» – заключает рассказчик повести «Невский проспект». «Сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде»[1031]. Вместо людей мир населяют подобные теням зомби или даже их миражи. Все вещи фальшивы, а все люди обманщики, выдающие себя за несуществующих людей.

Достоевский исследовал психологию людей, оказавшихся в ситуациях, которые лишают их человеческого достоинства. В своем первом романе «Бедные люди» он показывает, что самым ужасным следствием нищеты является не отсутствие вещей, а отсутствие достоинства. Как отмечал Белинский, никто еще не описывал унижение глубже, чем Достоевский[1032]. В повести о своем опыте заключения «Записки из Мертвого дома» он отмечает, что узники превыше всего ценят возможность делать собственный выбор, пусть даже и направленный на саморазрушение, потому что без выбора они перестают быть людьми. В других известных дореволюционных сочинениях описываются различные экстремальные ситуации, угрожающие человеческому достоинству: проституция в «Яме» Куприна, жестокость в чеховской повести «В овраге» и «Острове Сахалин» и пьянство в пьесе Толстого «Власть тьмы».

Добраться до души

Экстремальные ситуации в реальной жизни делают то же, что делал Гоголь в воображении: они лишают человека одного человеческого качества за другим, пока не доберутся до души. Советская власть создавала условия еще более экстремальные, чем могли вообразить себе писатели XIX века, и потому лишение человека всех человеческих свойств заходило еще дальше. За исключением Достоевского, писатели-гуманисты, разоблачающие несправедливость самодержавия, не понимали, на что способны люди, ведомые идеологией. Солженицын писал:

«Если бы чеховским интеллигентам, все гадавшим, что будет через двадцать-тридцать-сорок лет, ответили бы, что через сорок лет