Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

class="a">[1149]. В романе «Мастер и Маргарита» демонический «регент» Коровьев в прямом смысле слова заставляет людей петь с общего голоса, не в силах остановиться. Как и их убеждения, сила, заставляющая людей произносить эти слова, действует извне.

Персонаж романа «Октябрь Шестнадцатого» Воротынцев попадает на встречу кадетов. Солженицын прибегает к традиции описания сборища единомышленников, не имеющих своего мнения, к которой также относятся собрание революционеров в романе «Бесы» и сборища вокруг «великого Губарева» из тургеневского романа «Дым». Динамика таких собраний зависит не столько от разделяемой идеологии, сколько от способов помешать возникновению любых противоречащих мыслей. Социальная динамика не просто препятствует высказыванию скептических взглядов, но и не дает им возникнуть.

Воротынцев слушал, как все присутствующие высказывали правильные взгляды, которые они все разделяли, однако «необходимо нуждались встретиться, выслушать и высказать то, что все они вкруговую знали. И хотя все они были подавляюще уверены в своей правоте – но еще нуждались укрепиться в ней от этого взаимообмена»[1150]. Они рассуждают о вопросах, о которых не имеют представления, например, о том, что думают простые солдаты, но о которых немало может поведать Воротынцев – полковник, хорошо знакомый с солдатами. Но они не только не желают выслушать его, но и смотрят с неодобрением, когда он пытается сказать нечто противоречащее их убеждениям.

К своему удивлению, вскоре Воротынцев ощущает потребность присоединиться к остальным и поддержать то, во что сам не верит. «Отчего всегда гнет человека подделаться под общий тон?» – спрашивает он себя. Это похоже на какое-то колдовство. «Послушаешь – так легко всем болтается, а начнешь сам – почему, при ясности мысли, выглядишь смешным?» Под воздействием этого колдовства Воротынцев говорит то, что считает лживым. «Солгал, скривил, отступил – да почему ж не получается? Мое мнение! … Почему такая мямля …!» Когда, будучи простым полковником, он выступал против некомпетентных генералов, ему не было страшно, «а здесь боязно: реакционно, самое уничтожительное. … Да это – нечто, похожее на болезнь». Пока вы не поймете, как действует стремление приспосабливаться, вы не сможете понять, что управляет политической жизнью, а также почему людей не убеждает опыт, противоречащий взглядам других. Наконец Воротынцеву удается найти в себе силы для противостояния: «Он почувствовал толчок освобождения из своего непереносимо-стесненного, даже околдованного состояния. … Голос его перестал быть извинчивым, возвратилась к нему свобода»[1151].

Двойная мораль

Мемуаристы и авторы романов увлеченно описывают психологическое состояние, характерное для советского периода, при котором человек приучает себя совершенно искренне принимать противоречащие друг другу убеждения. Одно убеждение проистекает из личного опыта, а другое – из официальных идеологических утверждений, которых необходимо придерживаться. Вскоре человек понимает, что единственный способ безупречно придерживаться предписанных убеждений – «верить» в них.

Копелев объяснял, что необходимо подчинить «субъективную правду» «объективной правде» партии. В первой главе мы говорили о том, что, столкнувшись с трудностями при публикации романа, Василий Гроссман обратился к Горькому. Он утверждал, что описал «правду», однако Горький ответил, что писателю необходимо задать вопрос – «которую …? Известно, что существует две правды и что в мире нашем количественно преобладает подлая и грязная правда прошлого, а – на смерть ей – родилась и растет другая правда». Именно эта вторая правда, правда будущего, уже различимого в настоящем, и должна описываться автором[1152].

Мы также видели, как в романе Гроссмана «За правое дело» Маруся именно по этой причине критикует реалистическую живопись Жени. «Сколько раз мне повторять, что есть две правды? Одна правда жизни, которую навязало нам наше проклятое прошлое. А еще правда действительности, которая победит это прошлое. Я хочу жить этой правдой, правдой будущего». На что хирург Софья Осиповна отвечает словами автора: «Ты не права. Скажу тебе как хирург, что правды не две, а одна. Когда я режу кому-нибудь ногу, я не думаю о двух правдах. Если мы будем делать вид, что правды две, то у нас будут неприятности»[1153].

Вольфганг Леонгард вспоминал, что, несмотря на арест своей матери, друзей и учителей в 1937 году, он был счастлив, когда ему позволили вступить в комсомол. «Я как-то отделял эти вещи, в том числе и мои личные впечатления и переживания, от моих принципиальных политических убеждений. Существовало как бы два плана, две плоскости: в одной были текущие события и мои личные переживания – о них я зачастую мыслил критически; в другой – находилась та большая “линия”, в которую я “с принципиальной точки зрения”, и, несмотря на сомнения, не переставал верить»[1154]. Как же можно продолжать придерживаться идеологии, которая со временем начинает еще больше расходиться с реальностью и становиться еще более нравственно омерзительной? Как же сохранять эти «две плоскости»? Если этого не сделать, человек лишится оправданий за то, что являлся соучастником гибели невинных людей.

В романе «Жизнь и судьба» убежденный большевик Крымов задается вопросом, как можно верить, что все ведущие большевики, помогавшие Ленину устроить революцию, за исключением Сталина, вдруг оказались предателями и иностранными шпионами? «Обо всем этом лучше было не думать. Но эту ночь Крымов думал именно об этом». Почему, спрашивает он у самого себя, ему не хватило духу сказать, что он не верит, будто Бухарин был провокатором и убийцей, и вместо этого он при голосовании поднял руку и подписал? «Что же это? Человек с двумя сознаниями? Или это два разных человека, и у каждого свое, несхожее со вторым, сознание?»[1155]

Чеслав Милош[1156] размышлял о том, что, «слишком долго играя роль, человек настолько вживается в нее, что уже не может отличить свое истинное “я” от роли, что даже с самыми близкими людьми он общается партийными лозунгами. Полное слияние “я” с ролью позволяет ослабить бдительность. У человека вырабатываются рефлексы, автоматически включающиеся в нужный момент …. Подобное поведение в столь огромных масштабах не часто фиксировалось в истории человечества»[1157].

Человек может забыть, что он играет, но может также и осознать, что не верит в то, о чем заявляет вслух. Солженицын пишет, как однажды сказал другому заключенному, еврею Борису Гаммерову, что публичная молитва президента Рузвельта была лицемерием. В ответ Гаммеров спросил, почему Солженицын не допускает возможности, что Рузвельт действительно может верить в Бога.

Этот вопрос поразил Солженицына. «Услышать такие слова от рожденного в 1923 году?.. Я мог ему ответить очень уверенными фразами, но уверенность моя в тюрьмах уже пошатнулась, а главное: живет в нас отдельно от убеждений какое-то чистое чувство, и оно мне осветило, что это я сейчас не убеждение свое проговорил, а это в меня со стороны вложено»[1158]. Осознание