Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

сожаление, предполагают возможность наличия нескольких вариантов развития событий. К этим чувствам относится и тревога. Однако чувства могут вводить в заблуждение. Возможно, тревога означает всего лишь отсутствие знания о существовании предопределенного будущего? Астроном и математик XVIII века Пьер-Симон Лаплас, который внес вклад в развитие теории вероятности, утверждал, что вероятность относится не к событиям, которые предопределены, а только к состоянию нашего знания. Она измеряет точность наших предсказаний.

Аристотель дал определение случайному событию, обозначив таким термином событие, которое может произойти, а может и не произойти, но, в отличие от Лапласа, он был уверен, что случайность реальна. Она относится к самим событиям, а не только к нашему знанию о них. По мнению Аристотеля, нельзя говорить, что «ничего не происходит случайно ни в настоящем, ни в будущем … что не существует возможности выбора, но все, что есть, и все, что происходит, является результатом необходимости». Опыт подтверждает, что:

«будущие события имеют своим истоком и решения, и некоторую деятельность, и что вообще у того, что деятельное не постоянно, возможность быть и не быть одинакова; у него возможно и то, и другое, т. е. быть и не быть, а потому произойти и не произойти …. Очевидно, что не все из них существуют или возникают неизбежно, и потому в некоторых случаях возможен настоящий выбор»[1189].

Взгляды Аристотеля противоречат тому, что пугает человека из подполья Достоевского, который полагает, что случайность и выбор всего лишь иллюзии, а сами люди похожи на клавиши фортепиано или органа, на которых играют законы природы.

В своем сочинении «Дилемма детерминизма» (The Dilemma of Determinism) Уильям Джеймс утверждал, что главный вопрос звучит следующим образом – больше ли существует возможностей, чем обстоятельств? Для детерминиста возможен лишь один исход событий, и потому количество возможностей и обстоятельств равно. Однако для индетерминиста возможностей больше, чем обстоятельств. В дополнение к событиям, которые произошли, и тем, которые не произошли и не могли произойти, существует еще третий тип: события, которые могли бы произойти, но не произошли. Если те же самые обстоятельства повторялись бы, если бы пленку проиграли заново, результат мог бы быть иным. В таких случаях исход события невозможно предугадать, пока оно не произойдет[1190].

Если возможностей больше, чем реальных обстоятельств, значит, настоящий момент не проистекает автоматически из предыдущих моментов. В каждом настоящем моменте заключено больше одной возможности, и потому тревожное ожидание не является иллюзорным. Настоящий момент поистине исключителен. Как говорил Бахтин, некоторым событиям свойственна «событийность». Люди делают настоящий выбор и проявляют «непредсказуемость», что отличает их от простых объектов[1191].

Русские мыслители обращались к этим вопросам в отношении целых народов и отдельных личностей. Предопределено ли будущее России или же оно зависит от действий людей? Являлся ли путь, избранный Западной Европой, именно тем путем, которому следует подражать? Или же Россия могла создать совершенно иное общество? Существуют ли непоколебимые законы истории или это просто гибкие тенденции? Если будущее уже известно, можем мы хотя бы приблизить его?

Детерминизм утверждает, что существует желаемый результат, в то время как индетерминизм создает ощущение безотлагательности, побуждающее людей действовать. Оба этих направления притягательны по-своему. Существует ли способ их объединить?

Уверенность

Уверенность в будущем порождает спокойствие. В романе «Мастер и Маргарита» именно такое спокойствие высмеивает своими происками дьявол Воланд в облике иностранного профессора. В первой главе Берлиоз, наставляющий молодого поэта Бездомного, выказывает абсолютную уверенность в том, что Бога не существует и что «сам человек», изучивший законы истории, управляет всеми событиями. «Виноват», – вступает в разговор Воланд,

«для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле … вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас … саркома легкого…»[1192]

Неудивительно, что даже пятилетние планы оказываются провальными.

Воланд говорит Берлиозу, что люди не знают даже, что может случиться с ними сегодня. Когда Берлиоз сообщает ему о своем сегодняшнем расписании, Воланд заявляет, что ему отрежут голову, что вскоре и происходит, к изумлению Бездомного, и именно таким образом, как предсказывал Воланд. Даже если будущее уже известно, мы не можем его знать.

Убежденные, что им удалось овладеть всеми экономическими законами, советские власти полагали, что сумеют управлять экономикой при помощи науки. Ключевое различие между советскими и рыночными экономистами заключается в масштабах возможного знания. Если знание является исчерпывающим, экономикой можно управлять из центра; в противном случае наилучшим выбором является местное управление, реагирующее на непредвиденные случайности. Поэтому экономический вопрос на самом деле являлся эпистемологическим.

До какой степени может дойти уверенность? Возможно ли планирование экономики? В главе 18 проживающий в Киеве дядя Берлиоза, экономист-плановик Максимилиан Андреевич Поплавский, отправляется в Москву после получения озадачивающей телеграммы: «Меня только что зарезало трамваем на Патриарших. Похороны пятницу, три часа дня. Приезжай. Берлиоз»[1193]. Как объяснить это посмертное сообщение? Мог ли Берлиоз, предвидя свою смерть, отправить телеграмму незадолго до гибели? Но откуда ему было знать, что похороны пройдут именно в три часа? Одно дело предвидеть свою смерть от изнурительной болезни, но откуда Берлиозу было знать, что трамвай разрежет его пополам?

Будучи экономистом-плановиком, Поплавский проявляет недюжинный ум: «Умные люди на то и умны, чтобы разбираться в запутанных вещах»[1194]. Он приходит к выводу, что все «очень просто». Послание исказили: слово «меня» попало туда из другой телеграммы вместо слова «Берлиоз», которое, в свою очередь, переставили в конец. Воланд неоднократно устраивает самые немыслимые события, но москвичи, как и Поплавский, всякий раз находят им объяснение. Это ключевой принцип советского мировоззрения: ничто само по себе не может являться странным или необъяснимым. Считать иначе – значит предаваться агностицизму, противоречащему принципам ленинизма. Однако мир на самом деле может быть очень странным, и дьявол с радостью это демонстрирует.

Когда Лиходеева в мгновение ока переносят в Ялту, никто не может объяснить, как это произошло, даже если он летел на самом быстром самолете. Но как только объяснение придумано, он отправляет очередную телеграмму, опровергающую его. Наконец коллеги приходят к выводу, что пьяный Лиходеев отправлял телеграммы из нового ресторана «Ялта», однако это не объясняет, почему милиция настоящей Ялты запрашивает подтверждение его личности.

Когда Воланд и