Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Идеология с готовностью подводит нас к совершению безнравственных поступков. Но даже и без идеологии мы всегда готовы уговорить себя на них. Сдерживающим фактором является порядочность. И для нее не существует замены.

В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын вспоминает, как однажды его и других комсомольцев пригласили вступить в ряды НКВД и как он почти согласился. Воззвание к патриотизму и идеологии, которой он придерживался, почти убедило его, однако нечто, чего он не мог понять, нечто, «никакими доводами не обоснованное», остановило его. «Тебе могут со всех сторон кричать: “надо!”, и голова твоя собственная тоже: “надо!”, а грудь отталкивается: не хочу, воротит! Без меня как знаете, а я не участвую»[1169]. Нравственное чувство внутри нас, которое сильнее любых убеждений, заставляет нас воздерживаться от непорядочных поступков, какие бы доводы их ни оправдывали.

Надежда Мандельштам вспоминала, что во время жизни в городе, через который проходили поезда с заключенными, она видела, как одна женщина нарушила запрет оказывать им какую-либо помощь и сунула между прутьев решетки плитку шоколада – большая редкость в то время. Этот незначительный добрый поступок, несмотря на все угрозы, был решающим. «Поймет ли кто-нибудь из будущих поколений, чем была эта шоколадка с детской картинкой в душном каторжном вагоне-телятнике 38 года? … человеческий полумертвый груз, отвергнутый, забытый, вычеркнутый из списка живых … – вот эти-то люди вдруг получили первую за многие месяцы весточку из другого, для них запретного мира, говорящую о том, что их еще не забыли»[1170].

В великом романе Достоевского «Бесы», посвященном идеологии, Шатов после возвращения изменившей ему жены забывает о своих убеждениях. Примечательно, что идеология, от которой он отказывается, является именно той, которой Достоевский придерживался в своей журналистской работе. Однако в романе даже самая лучшая идеология теряется на фоне порядочности и внезапной любви, из-за которой Шатов «как-то обновленно, с каким-то небывалым сиянием в лице ее слушал. Этот сильный и шершавый человек, постоянно шерстью вверх, вдруг весь смягчился и просветлел». «Убеждения и человек – это, кажется, две вещи во многом различные, – размышляет он. – Все виноваты, все виноваты и… если бы все в этом убедились!..»[1171]

«[Люди] сделали себе подразделения в этом вечно движущемся, бесконечном, бесконечно-перемешанном хаосе добра и зла, – рассуждает герой рассказа Толстого «Люцерн». – Провели воображаемые черты по этому морю и ждут, что море так и разделится». Век за веком они придумывают бесконечные системы, проистекающие из высокомерной уверенности в том, что наконец-то нашли все ответы на нравственные вопросы. Однако у нас есть «только один непогрешимый руководитель, Всемирный Дух … который … велит нам бессознательно жаться друг к другу»[1172].

Любовь смертных чего-то стоит, узнает ангел из рассказа Толстого «Чем люди живы». Бескорыстная любовь и доброта, не имеющие смысла с рациональной точки зрения, – именно они делают возможной человеческую жизнь. И хотя мы можем думать иначе, это именно то, «чем люди живы».

Гроссман верит в человеческую порядочность, которую невозможно искоренить. Узник концлагеря Иконников записал свои убеждения, которые заключенный-большевик Мостовской считает рассуждениями «юродивого». Люди продолжают воображать, будто открыли истинную нравственную систему, пишет Иконников, но как только это происходит, «само понятие такого добра становилось бичом жизни, большим злом, чем зло. … Там, где поднимается заря добра, которое вечно и никогда не будет побеждено злом … там гибнут младенцы и старцы и льется кровь»[1173]. Даже христианская идея добра, превращенная в идеологию, принесла невероятные страдания.

Идеология превращает добро в зло. Иконников вспоминает, как во время коллективизации сельского хозяйства и террора 1937 года он «увидел, как во имя идеала, столь же прекрасного и человечного, как идеал христианства, уничтожались люди. Я увидел деревни, умирающие голодной смертью … я видел эшелоны, везущие в Сибирь сотни и тысячи мужчин и женщин из Москвы, Ленинграда, из всех городов России». Даже фашисты, продолжает Иконников, совершали преступления во имя того, что считали благом. Иконников вспоминает, что когда он думал о том, что добро можно найти в природе, то понимал, что она сама – «борьба всех против всех»[1174]. Он увидел природу не Вордсворта, а Дарвина.

«И вот, – продолжает Иконников, – обыкновенные люди несут в своих сердцах любовь к живому, естественно и непроизвольно любят и жалеют жизнь …. И вот, кроме грозного большого добра, существует житейская человеческая доброта. Это доброта старухи, вынесшей кусок хлеба пленному, доброта солдата, напоившего из фляги раненого врага … доброта без свидетелей, малая, без мысли. Ее можно назвать бессмысленной добротой. Доброта людей вне религиозного и общественного добра»[1175].

«Эта дурья доброта и есть человеческое в человеке, – заключает Иконников. – Эта доброта бессловесна, бессмысленна … слепа»[1176]. Сила этой доброты заключается именно в ее бессилии, смысл – в ее бессмысленности, а мудрость – в кажущейся глупости. Даже если мы ее не замечаем или отвергаем, она всегда прячется прямо у нас на виду.

Утешение страждущих

Русская история демонстрирует нам опасность идеологически обоснованных оправданий. На протяжении всего прошлого столетия таких оправданий было особенно много. Вновь и вновь они разделяли человечество на две группы, когда в одной было сосредоточено добро, а в другой – зло. Это разделение снимало с людей личную ответственность и давало им пьянящее ощущение нравственного превосходства.

Даже те, кто принадлежит к презираемой группе, способны испытывать это приятное чувство. Они могут гордиться своей готовностью признать и даже заявить о грехах, совершенных их сообществом. Только самые презренные люди, рассуждают они, будут стремиться его защищать. Но более просвещенные, гордящиеся своим превосходством, демонстрируют его признанием «нашей» вины. Под словом «нашей» они подразумевают более отсталых членов своей группы и лишь номинально самих себя. Такое выражение можно назвать «самоисключающим “мы”».

В романе «Братья Карамазовы» отец Ферапонт, любитель умерщвлять свою грешную плоть, именно по этой причине считает, что нравственно превосходит других людей. Отец Сергий из одноименной повести Толстого гордится собственным смирением, но, в отличие от Булстрода и Ферапонта, осознает это противоречие и пытается его преодолеть.

Притягательность нравственного дуализма представляет еще более серьезную опасность для тех, кто считает себя принадлежащим к «хорошей» группе угнетенных, наделенных правом нападать на своих угнетателей. Исследование психологии жертвы является еще одной обширной темой русской литературы. Герцен предупреждал, что «олигархическое притязание неимущества на исключительность общественной боли и на монополь общественного страдания так же несправедливо, как все исключительности и монополи. … В ультрадемократизме, как заметил Прудон, [оно осталось] чувством зависти и ненависти»[1177]. Конечно,