Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

«Эгоизм несчастных», отмечает рассказчик «Врагов» Чехова, часто делает их более безнравственными. «Несчастные эгоистичны, злы, несправедливы, жестоки и менее, чем глупцы, способны понимать друг друга. Не соединяет, а разъединяет людей несчастье, и даже там, где, казалось бы, люди должны быть связаны однородностью горя, проделывается гораздо больше несправедливостей и жестокостей, чем в среде сравнительно довольной»[1178].

Евгения Гинзбург соглашается с ним. «Я ожесточилась, – с сожалением признавалась она. – Эгоизм страдания, наверно, еще более всеобъемлющ, чем себялюбие счастливых». «Новые варвары, – писала она, – делятся на активных и пассивных, то есть палачей и их жертв, но это деление не дает жертвам моральных преимуществ, рабство разложило и их души»[1179].

Обсуждая психологию людей, писавших доносы в НКВД, Гроссман выделяет тех, кто из-за ощущения себя жертвой чувствовал моральное право сравнять счет. У такого человека «в глазах … постоянно напряженное, обиженное и раздраженное выражение. Всегда ему кто-то наступил на ногу, и ему неизменно нужно с кем-то посчитаться»[1180].

Ощущение себя жертвой дает возможность оправдывать зло, поскольку причиняющий его человек полагает зло формой справедливости. Злодеи несут наказание, а угнетатели или те, кто принадлежит к группе угнетателей, получают по заслугам. Следовательно, тот, кто хочет творить зло, постарается представить себя жертвой, а если он на самом деле таковой является, его оправдания будут казаться еще более неопровержимыми. Вспоминая о своем сотрудничестве с первым большевистским правительством, Штейнберг писал, как его ужасали люди, считавшие максимальное насилие бескомпромиссной формой справедливости. «Горе … новому обществу, в котором вчерашние рабы становятся правителями»[1181].

Никто лучше Достоевского не умел описать психологию жертвы. По причине своего глубочайшего сострадания к страждущим он проницательно отмечал, как страдания способны не только возвысить, но и испортить человека. Иван Карамазов замечает, что такие люди, как Смердяков, живущие с постоянным чувством обиды и считающие себя жертвами несправедливости, и устроят революцию. Это предсказание может заставить читателей содрогнуться, если они осознают две главные причины, по которым бывшие жертвы становятся самыми страшными тиранами. Во-первых, они уверены, что имеют право причинять другим те же страдания, которые были причинены им, а во-вторых, они лучше других знают, какие страдания самые сильные.

Главный злодей «Преступления и наказания», хорошо понимающий психологию Свидригайлов замечает, что «человек вообще очень и очень даже любит быть оскорбленным», и именно этот факт он использует для оправдания творимого им зла[1182]. После того как он ударит или обидит жену, она сразу же велит подать экипаж и начинает объезжать соседей, чтобы рассказать им о случившемся. В «Братьях Карамазовых» невеста Дмитрия, Катерина Ивановна, практически побуждает его к измене, чтобы разыгрывать благородство, несмотря ни на что оставаясь с ним. Иван и Дмитрий отмечают, что она любит не его, а свою добродетель. Она даже мечтает о жизни, полной жертвенных поступков, которая поможет ей достичь непревзойденных нравственных высот.

Федор Павлович, утверждающий, что быть оскорбленным очень красиво, вспоминает, как однажды его спросили, отчего он кого-то так сильно ненавидит, на что «он ответил тогда, в припадке своего шутовского бесстыдства: “А вот за что: он, правда, мне ничего не сделал, но зато я сделал ему одну бессовестнейшую пакость, и только что сделал, тотчас же за то и возненавидел его”»[1183]. На первый взгляд абсурдная логика этого утверждения наполняется психологическим смыслом, если учесть, что человек, которому причинили зло, начинает чувствовать свое нравственное превосходство, а обидчик вызывает его негодование. Обиженный человек вызвал в Федоре Павловиче чувство вины, а следовательно, по его мнению, оскорбил его, и потому Федор Павлович его ненавидит. Этот анализ находит подтверждение, если мы примем во внимание, что, будь жертва на самом деле не столь уж невинной, ненависть к ней станет значительно меньше.

В этом заключается еще одна причина, по которой один лишь Достоевский сумел предвидеть появление того, что мы позже стали называть тоталитаризмом. В идеологии интеллигенции он разглядел целую систему психологии жертвы, которая оправдывает причинение неограниченных страданий и обеспечивает тех, кто их причиняет, идеальным алиби.

Где проходит черта между добром и злом?

«Уж как наглядно, как дорого заплатило человечество за то, что во все века мы предпочитали порицать, разоблачать и ненавидеть других», оправдывая при этом себя, писал Солженицын[1184]. Он писал о главном нравственном заблуждении советского, нацистского и других подобных им режимов – разделении людей на плохих и хороших.

На самом деле это далеко от истины. Вопросы нравственности не только намного сложнее, чем предполагает такое разделение, и оно не только сбрасывает со счетов дурные поступки человека, но и обвиняет всех представителей «неправильной» группы в соучастии в плохих поступках, совершенных ее частью в прошлом и настоящем. Однако ответственность за преступления не наследуется. Дети не рождаются с грузом вины за поступки их предков и тем более целых групп, к которым относит их идеология. И так же невозможно унаследовать моральное превосходство и право вершить наказание. Даже страдания, причиненные человеку, автоматически не делают его нравственно лучше. Моральное превосходство заключается в выборе поступков.

Подобное мышление приводит к созданию ложных оправданий, поскольку устраняет личную ответственность. Эту главу я начал с замечания Солженицына о том, что тюрьма научила его, «как человек становится злым». Он осознал, что до ареста «ощущал себя непогрешимым и оттого был жесток. … В самые злые моменты я был уверен, что делаю хорошо, оснащен был стройными доводами», которые помогали снимать с себя личную ответственность. Только лежа на гниющей соломе в тюрьме, он почувствовал в себе первое шевеление добра. Он осознал нравственную истину, исключающую все ложные оправдания: «Постепенно открылось мне, что линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями – она проходит через каждое человеческое сердце – и черезо все человеческие сердца»[1185].

9. Чему не время? Возможности и обстоятельства

Часто и подолгу я думал о том, что говорила моя Дора о судьбе нашего брака через несколько лет, если бы этому браку суждено было продлиться. И я понял, что несбывшееся нередко является для нас, по своим последствиям, такой же реальностью, как и то, что свершилось[1186].

Чарльз Диккенс. Дэвид Копперфильд[1187]

Могло ли все быть иначе? Могли ли события произойти по-другому? Возможно ли существование нескольких вариантов будущего? Могут ли случай, выбор или непредвиденные обстоятельства изменить ход событий?[1188]

Некоторые наши чувства, например вина и