Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Толстой отвергает закон прогресса

Мы уже знаем, что человек из подполья Достоевского утверждал, будто закон прогресса может быть подтвержден только методом исключения контраргументов. Толстой же в своем сочинении «Прогресс и определение образования» утверждал, что «верующие в прогресс» заявляют, будто «человечество в прежнее время пользовалось меньшим благосостоянием, и чем далее назад, тем менее, и чем более вперед, тем более». Они приходят к выводу, что, «по закону прогресса, всякое историческое действие поведет к увеличению общего благосостояния … что все попытки остановить или противоречить даже движению истории – бесполезны»[1205].

Толстой продолжает, что сторонники теории «доказывают» это примерами, но правильно выбранными примерами может быть проиллюстрирована любая смехотворная теория. Теория проверяется не поиском примеров или исключений. Однако верующие в закон прогресса систематически отбрасывают исключения, называя их «противоречащими истории». И потому они говорят о прогрессе в Англии и в крошечном герцогстве Гогенцоллерн-Сигмарингенском, население которого составляет 3000 жителей, при этом игнорируя тот факт, что Китай с населением 200 000 000 человек в эту теорию не вписывается. «Прогресс есть общий закон для человечества, говорят они, только кроме Азии, Африки, Америки, Австралии, кроме миллиарда людей».

Если рассмотреть исключения, то можно обнаружить, что «благосостояние людей то увеличивается в одном месте, в одном слое и в одном смысле, то уменьшается». Какой бы приятной ни казалась теория прогресса, «подвести историю под идею прогресса точно так же легко, как подвести ее под идею регресса или под какую хотите историческую фантазию»[1206].

Почему же идея прогресса так привлекает образованных людей? «Верующие в прогресс искренно веруют потому, – объясняет Толстой, – что вера их выгодна для них, и потому-то с озлоблением и ожесточением проповедуют свою веру»[1207]. Кому, как не образованным людям, быть двигателями прогресса? Разве не им суждено управлять?

В сочинении «Исповедь» Толстой описывает свои мысли в период, когда он тоже верил в закон прогресса. Он утверждает, что ему было легко верить, потому что другие образованные люди принимали это мировоззрение и потому что оно делало жизнь осмысленной: «Тогда мне казалось, что этим словом выражается что-то. Я не понимал еще того, что … отвечая: жить сообразно с прогрессом, – говорю совершенно то же, что скажет человек, несомый в лодке по волнам и по ветру, отвечает на главный и единственный для него вопрос “куда держаться”, – если он, не отвечая на вопрос, скажет “нас несет куда-то”»[1208]. «Как ни совестно мне признаться, – продолжает Толстой, – но было время, когда я как будто удовлетворялся этим». «Это было то самое время», когда «мускулы мои росли и укреплялись, память обогащалась, способность мышления и понимания увеличивалась, я рос и развивался, и, чувствуя в себе этот рост, мне естественно было думать, что это-то и есть закон всего мира, в котором я найду и разрешение вопросов моей жизни»[1209]. Но пришло время, когда «я почувствовал, что … ссыхаюсь, мускулы мои слабеют, зубы падают, – и я увидал, что этот закон не только ничего мне не объясняет, но что и закона такого никогда не было и не могло быть, а что я принял за закон то, что нашел в себе в известную пору жизни»[1210].

Поскольку прогресс по определению образованных людей зависит именно от них, нам не следует удивляться, что они являются главными «верующими в прогресс», в то время как к его врагам относятся «мастеровые, фабричные, крестьяне-земледельцы … чем больше работает человек, тем более он консерватор, чем менее работает, тем более он прогрессист»[1211].

Герцен: либретто нет

Сборник очерков и диалогов Герцена «С того берега», написанный в ответ на провал европейских революций 1848 года, представляет собой вдумчивую (и влиятельную) критику оптимистических исторических теорий. В трех диалогах между старым скептиком и молодым идеалистом Герцен разоблачает пустоту общепринятых взглядов, которые излагает в пяти очерках, вошедших в книгу.

Несмотря на все наши несбывшиеся надежды, заявляет идеалист, остается лишь одно: «Вера в будущее; когда-нибудь, долго после нашей смерти, дом, для которого мы расчистили место, выстроится, и в нем будет удобно и хорошо – другим». Скептик возражает, что «нет причины думать, что новый мир будет строиться по нашему плану», поскольку и обстоятельства, и идеалы склонны меняться. По-видимому, молодой человек полагает, что его образ совершенства воплощает неизменные ценности, однако на самом деле он является частью исторического процесса. Вы лишаете меня последнего утешения, жалуется он, «вы убиваете сны, как Макбет»[1212].

Настоящее различие между нами, приходит к выводу скептик, заключается в том, что «вы ищете найти знамя, а я ищу потерять его …. Где лежит необходимость, чтобы будущее разыгрывало нами придуманную программу?» Вы оправдываете свои надежды исторической теорией, но «жизнь имеет свою эмбриогению, не совпадающую с Диалектикой чистого разума». Вас вводят в заблуждение, продолжает скептик, «категории, которые дурно уловляют жизнь». Кто гарантировал тот исход, к которому вы стремитесь, «кто его составил, кому он объявлен, обязателен он или нет? Если да, – то что мы, куклы или люди …?»[1213]

Идеалист напоминает скептику, что он забыл, что «через все изменения и спутанности истории прошла красная нитка, связующая ее в одно целое, эта нитка – прогресс …. Неужели вы тут не видите цели?»[1214]

«Да ведь путь и не назначен, – отвечает скептик, и это хорошо. – Если б человечество шло прямо к какому-нибудь результату, тогда истории не было бы, а была бы логика, человечество остановилось бы готовым в непосредственном status quo, как животные». Невзирая на романтический оптимизм, «libretto нет. А будь libretto, история потеряет весь интерес, сделается … смешна». Человеческие усилия превратятся в игру на сцене с предопределенным исходом. На самом деле происходит совершенно противоположное: «В истории все импровизация, все воля, все ex tempore[1215], вперед ни пределов, ни маршрутов нет»[1216].

Более того, продолжает скептик, комета или геологическая катастрофа уже завтра могут покончить с человечеством. Это совершенно невозможно, возражает идеалист: «Стоило бы очень развиваться три тысячи лет с приятной будущностью задохнуться от какого-нибудь сероводородного испарения! Как же вы не видите, что это нелепость?» Этот вопрос подразумевает, что все в мире происходит с какой-то целью, возражает скептик, и именно это является предметом их спора. «Кто нам обеспечил вековечность планеты?» Природа не имеет желаний, «для природы это все равно»[1217].

Скептик утверждает, что разные возможности все-таки существуют, но они не могут быть реализованы все. «В природе