Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

предопределено, в то время как будущее открыто для множества возможностей[1230]. Будущее не менее необратимо, чем прошлое, и не отличается от него. Это прошлое, которое еще не наступило, но уже обладает свойством прошлого.

В романе события обусловлены не только прошедшими событиями, как в жизни, но и будущими, к которым им суждено привести. Они создают структуру, и, когда искусно созданное произведение заканчивается, читатель понимает, почему каждое событие и каждая деталь могли быть только такими, а не другими. Конец уже содержится в начале и в процессе повествования. Причинно-следственные отношения действуют в обоих направлениях, как вперед, так и назад, точно так же как и в утверждении, почерпнутом Пирсом[1231] из физики, что «будущее определяет прошлое точно так же, как прошлое определяет будущее»[1232].

Из этого следует, что люди будущего станут предъявлять к нам такие же моральные требования, как люди прошлого. Один мыслитель-утопист задавался риторическим вопросом: «Как принесение в жертву (части) одного поколения ради будущих поколений принципиально отличается от принесения в жертву частей одного поколения ради его других частей?», что, по его словам, и происходит все время в «доутопических» обществах. Клайн цитировал других философов, которые говорили о «будущих людях» или «действительных людях будущего» и утверждали, что «будущие люди все же тоже люди …. Будущие люди реальны. Они отличаются от нас своим расположением во времени, так же как другие отличаются расположением в пространстве. Однако это делает их не более “нереальными”, чем китайцы»[1233].

Размышляя о кровопролитиях, к которым привели подобные рассуждения, Клайн пришел к выводу, что требования будущих людей «слабее требований людей настоящего», и нам следует решительно отказаться от «инструментализации живых людей»[1234]. В стране, где терроризм процветал, а режим принес в жертву миллионы ради строительства коммунизма, вопрос о «будущих людях» казался абсолютно невразумительным. Писатели отвечали на него по-разному[1235].

Один вариант ответа проистекает из идеи Толстого о том, что ответственность уменьшается при наличии так называемой моральной дистанции. Левин отказывается разделять воинственное восторженное стремление образованных людей помогать балканским славянам бороться с жестокими турками. Этот довод продолжает занимать мыслителей по сей день: существует ли у нас нравственная обязанность спасать людей от геноцида или же следует отказаться от военного вмешательства в дела другой страны? Достоевский твердо верил в обязанность помочь и в «Дневнике писателя» опровергал аргументы Левина.

Разумеется, Левин бы сделал все, чтобы прекратить мучения, происходящие у него на глазах, – к такому выводу приходил Достоевский. Но почему бы тогда не поступить так же, когда мучения происходят вдали? «Не действует ли здесь просто расстояние?» – спрашивает писатель. Конечно, в силу «психологической особенности» люди не испытывают столь сильной жалости к тем, кто далеко, однако моральный долг остается. «Представьте, что на планете Марс есть люди и что там выкалывают глаза младенцам. Ведь, может быть, и не было бы нам на Земле жалко, по крайней мере так уж очень жалко?» Должны ли мы испытывать жалость? Если нет, «если расстояние действительно так влияет на гуманность, то рождается сам собою новый вопрос: на каком расстоянии кончается человеколюбие?»[1236]

Такие вопросы, как и большинство философских систем, предполагают, что наш моральный долг равен перед всеми людьми. Толстой (и автобиографический Левин) считали подобное утверждение чудовищным. В романе Диккенса «Холодный дом» (Bleak House) миссис Джеллиби совершенно забросила своих детей и собирает деньги для детей в «Бориобула-Гха». В отличие от нее, Долли, являющаяся нравственным ориентиром «Анны Карениной», посвящает все время своей растущей семье. Вопреки мнениям философов, она и Левин признают, что некоторые люди имеют на нас бо́льшие нравственные притязания, чем другие. Как утверждали древние стоики, ответственность делится на концентрические круги[1237]. Прежде всего мы ответственны перед своей семьей, затем перед родственниками, соседями и друзьями, потом перед другими членами нашего сообщества и лишь много кругов спустя перед людьми на другом конце света (или «марсианами»). Ответственность никуда не исчезает, но уменьшается с моральной дистанцией[1238].

Тот же самый довод применим к моральной дистанции, отделяющей нас от будущих поколений. Мы можем помогать людям рядом с нами. Мы довольно хорошо понимаем, в чем они нуждаются, и это одна из причин, по которой мы несем перед ними бо́льшую ответственность. Но мы почти ничего не знаем о людях будущего, особенно тех, кто будет жить столетия спустя. Возможно, мы причиняем им вред именно своими жертвами, что и демонстрирует опыт русской истории.

Существует возможность появления бесчисленного количества людей, но в реальности появится лишь малый процент от этого числа. Мы не можем знать, какие именно люди это будут, каковы их нужды и желания. Мы думаем о будущем, состоящем не из настоящих, а из вероятных людей, и этот статус «вероятности» создает моральную дистанцию и уменьшает ответственность.

Вред благотворительности

Зачем заниматься благотворительностью? Заблуждение о действительном будущем предполагает, что нам не следует этого делать. Ленин был не единственным революционером, утверждавшим, что благотворительность безнравственна. Чем хуже, тем лучше: чем больше люди страдают, тем ближе революция, которая навсегда искоренит все страдания. Долг революционеров – перед бесчисленными людьми будущего, а не перед теми, кто живет сейчас. Во время голода 1891–1892 годов, когда Толстой занимался организацией помощи, Ленин выступал против нее. «Психологически же все разговоры о кормлении голодающих и пр., – замечал он, – суть выражение обычного слащавого сантиментализма, свойственного нашей интеллигенции»[1239]. Многие радикалы разделяли его точку зрения.

Фактически в защиту благотворительности выступали консерваторы. В романе «Идиот» Ипполит утверждает, что «напрасно многие теперь учат и проповедуют, что единичное доброе дело ничего не значит. … Кто посягает на единичную “милостыню”, тот посягает на природу человека и презирает его личное достоинство»[1240]. Мы становимся людьми, лишь жертвуя собой ради своих ближних.

Ипполит упоминает отставного генерала, который посвятил жизнь помощи заключенным, как деньгами, так и душевными разговорами. Каждый милосердный поступок может смягчить душу человека, который затем сделает что-то подобное для другого, объясняет Ипполит. «Почем вы знаете … какое значение будет иметь это приобщение одной личности к другой в судьбах приобщенной личности?..Тут ведь целая жизнь и бесчисленное множество скрытых от нас разветвлений». Один человек взаимодействует с другим: это часть благотворительности, которую упускают сосредоточенные лишь на материальной выгоде и которая возможна лишь при наличии двух человек. «Бросая ваше семя, бросая вашу “милостыню”, ваше доброе дело в какой бы то ни было форме, вы отдаете часть вашей личности и принимаете в себя часть другой»[1241].

В сборнике «Вехи» Семен Франк пытался проследить, как беспокойство о будущих поколениях и человечестве в целом способно привести