Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

так загромоздила дорогу развалинами памятников, что вам трудно шаг сделать вперед. … История весьма несправедлива, поздно приходящим дает она не оглодки, а старшинство опытности. Все развитие человеческого рода есть не что иное, как эта хроническая неблагодарность»[1267].

Чернышевский соглашался с ним: «История, как бабушка, страшно любит младших внучат»[1268].

Те, кто считал, что Россия сумеет перескочить в социализм, миновав капиталистическую стадию, возлагали надежды на деревенскую общину. Россия могла использовать этот архаический институт в качестве модели для построения специфически русского социализма. «У русского крестьянина нет нравственности, кроме вытекающей инстинктивно, естественно из его коммунизма», – полагал Герцен. «Община спасла русский народ от монгольского варварства и от императорской цивилизации … и от немецкой бюрократии, – писал он в статье «Русский народ и социализм». – Она благополучно дожила до развития социализма в Европе»[1269].

Герцен и Тургенев: один путь или множество?

Тургенев не соглашался с историческими взглядами Герцена. «Враг мистицизма и абсолютизма, ты мистически преклоняешься перед русским тулупом, и в нем-то видишь … и новизну и оригинальность будущих общественных форм, – писал он Герцену. – Все твои идолы разбиты – а без идола жить нельзя – так давай воздвигать алтарь этому новому неведомому богу». Когда поведение крестьянина противоречит этим представлениям, вы отвечаете, что «это, по-вашему, временно, случайно, насильно привито ему внешней властью …. Бог принимает именно то, что вы за него отвергаете». Однако вы «отворачиваете глаза, затыкаете уши – и с экстазом, свойственным всем скептикам, которым скептицизм надоел … твердите о “весенней свежести, о благодатных бурях” и т. д.»[1270].

Ничто не может поколебать вашей веры, продолжает Тургенев. Даже «тот несомненный факт, что мы, русские, принадлежим и по языку и по породе к европейской семье, “genus Europaeum”, – и, следовательно, по самым неизменным законам физиологии, должны идти по той же дороге. Я не слыхал еще об утке, которая, принадлежа к породе уток, дышала бы жабрами, как рыба»[1271]. Разумеется, «Россия – не Венера Милосская …; это – такая же девица, как и старшие ее сестры – только что вот задница у ней пошире»[1272].

Герцен отвечал, по словам историка Айлин Келли, «атакой на детерминистские предположения, свойственные всем формам русского либерализма». Отвечая на тургеневский аргумент о «неизменных законах физиологии», Герцен ссылался на развилки эволюции. «Общий план развития допускает бесконечное число вариаций непредвиденных, – отмечал он. – Чего и чего не развилось на одну тему собаки – волки, лисицы, гончие, борзые, водолазы, моськи». В человеческой истории аналогом могут быть бесчисленные разновидности христианства[1273]. Значение имеют случайные обстоятельства времени, места и привычек.

Как справедливо отмечает Келли, Герцен разработал модель, похожую на дарвиновскую – не ту, которую привычно под этим подразумевают, но ту, которую «Происхождение видов» описывает на самом деле[1274]. Оба мыслителя проложили маршрут между случайностью и детерминистическими законами. Приблизительные регуляторные принципы действуют на заднем плане, в то время как передний план занят случайностями. Эти принципы ограничивают возможности, но не определяют исход[1275]. Гипотетически всегда был возможен другой результат, каким бы он ни был. По словам Герцена, «общие законы остаются те же, но … они могут разниться до совершенно противоположных явлений. … Развитие в природе, в истории не то что не может отклониться, но должно беспрестанно отклоняться, следуя всякому влиянию … от отсутствия определенных целей». В результате «возможностей … в природе дремлет бездна на всяком шагу»[1276].

Ленинский волюнтаризм

Предположение, что Россия должна следовать по западному пути, оскорбляло чувство национальной гордости и притупляло революционный энтузиазм. Многие задавались вопросом: не приведут ли все усилия к тому, что мы станем очередными немецкими бюргерами?

В то время как Герцен ссылался на случай, другие шли еще дальше и в поисках особого русского пути прибегали к радикальному волюнтаризму. Они горячо верили, что такие люди, как они, способны оказать влияние на ход истории. Когда «первый русский марксист» Георгий Плеханов оспаривал продуктивность индивидуумов (или групп), он опирался на волюнтаризм. События управляются «исторической необходимостью», утверждал Плеханов. Индивидуум «служит одним из орудий этой необходимости и не может не служить им как по своему общественному положению, так и по своему умственному и нравственному характеру, созданному этим положением. Это тоже сторона необходимости». Эта необходимость не ставит под угрозу «свободу», поскольку индивидуум «страстно хочет и не может не хотеть» того, что продиктовано историческими законами. «Это – сторона свободы и притом свободы, выросшей из необходимости»[1277].

Волюнтаризм оказался очень привлекательным, потому что не только отводил России собственную (высшую) роль, но и наделял интеллигенцию настоящей свободой воли. Волюнтаризм подпитывал ощущение неотложности, чего не мог сделать детерминизм. Россия находилась на распутье, утверждали интеллигенты. В критические моменты только они могли что-то изменить, и не было момента более критического, чем настоящий. Каждый год был исключительным.

Еще в 1861 году радикал Николай Шелгунов задавался вопросом: «Кто может утверждать, что мы должны идти путем Европы, путем какой-нибудь Саксонии, или Англии, или Франции? … Мы верим в свои свежие силы; мы верим, что призваны внести в историю новое начало, сказать свое слово, а не повторять зады Европы»[1278]. Народники в основном поддерживали исторический волюнтаризм. Это же делали и террористы, исполнявшие «волю народа». Как мы уже выяснили, терроризм безоговорочно подтверждает историческую силу воздействия не менее двух индивидуумов – жертвы и убийцы.

Будучи детерминистской философией, марксизм вначале подразумевал квиетизм. Во «Встречах с Лениным» Валентинов объяснял, что хотя марксистский оптимизм являлся притягательным, его детерминизм раздражал интеллигенцию, стремившуюся действовать незамедлительно. «Неужели вы не понимаете, что вы не сила? – объяснял лектор-марксист. – Научный социализм устами Маркса учит, что ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются скрытые в ней новые производительные силы. И с головы самодержавно-крепостнического строя не упадет ни один волосок, и этот строй не погибнет, пока не разовьется российский капитализм», чего не произойдет еще много лет. Валентинов называл подобное мышление «панихидным марксизмом»[1279].

Разумеется, радикальный волюнтаризм Ленина привлекал Валентинова. «Идее, что “даже волосок нельзя содрать с головы самодержавия, пока не разовьется капитализм” … Ленин противопоставлял: “дайте нам организацию настоящих революционеров, и мы перевернем Россию”». Как и Ткачев, которым он восхищался, Ленин «выдвигал образ профессионального “революционера”, Георгия Победоносца, борющегося с драконом», воспевал “беззаветную решимость”, “энергию”, “смелость”, “инициативу”, “конспиративную ловкость” революционера и доказывал, что личность в революционном движении может творить “чудеса”». Больше, чем все иные формы марксизма, ленинизм «полыхал буйным волюнтаризмом … и его призывы … находили у нас самый пламенный отклик»[1280].

По мнению Ленина, профессиональные революционеры не просто могли ускорить революцию: без них