Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

Зачастую страдание происходит из невозможности сочувствовать. Мы могли бы поставить себя на место других и тем обогатить свою жизнь и жизнь других людей, однако мы продолжаем замыкаться в собственном мире. В раннем рассказе Чехова «Тоска» извозчику хочется с кем-нибудь поговорить о смерти сына, но его не слушают ни пассажиры, ни другие извозчики, и с каждой неудавшейся попыткой поделиться горем он становится все печальнее. Наконец он делится своим горем с лошадью.

В пьесах и рассказах Чехова передана неспособность людей слушать друг друга. В начале пьесы «Вишневый сад» Дуняша хочет поделиться своими чувствами с Аней, которая только что вернулась из-за границы.

«Дуняша. … Милая моя! (Смеется, целует ее.) Заждалась вас, радость моя, светик… Я скажу вам сейчас, одной минутки не могу утерпеть…

Аня (вяло). Опять что-нибудь…

Дуняша. Конторщик Епиходов после Святой мне предложение сделал.

Аня. Ты все об одном… (Поправляет волосы.) Я растеряла все шпильки… …

Дуняша. Уж я не знаю, что и думать. Он меня любит, так любит!

Аня (глядит в свою дверь, нежно.) Моя комната, мои окна …»[1297].

Чеховские пьесы произвели революцию в театре, потому что в отличие от ранних драм, полных действия, были полны бездействия. Если точнее, их главной темой являются бездействие, то есть то, что могло бы произойти, но не произошло, и выбор, который мог бы быть сделан, но не был. Происходит то, чего не произошло. Как отметил один критик, «единственное, что происходит в пьесе “Три сестры” – это то, что три сестры не уехали в Москву».

В пьесах «Дядя Ваня» и «Вишневый сад» в фокусе внимания находится предложение руки и сердца, которого так и не произошло, возможно, вдохновленное таким же неслучившимся предложением Кознышева Варе в «Анне Карениной». Мы слышим банальную беседу, пустые слова, наполненные тем, что не было сказано. В последнем акте «Вишневого сада» Любовь Андреевна подталкивает Ермолая Лопахина к тому, чтобы он сделал предложение Варе. Если он этого не сделает, у него больше не будет такого шанса. Он соглашается. «Кстати и шампанское есть», – говорит он, – и Варя входит с чувством напряженного ожидания. Затем на протяжении целой страницы они говорят о других вещах. Сцена заканчивается.

Лопахин. В прошлом году об эту пору уже снег шел, если припомните, а теперь тихо, солнечно. Только что вот холодно… Градуса три мороза.

Варя. Я не поглядела.

Пауза.

Да и разбит у нас градусник…

Пауза.

Голос в дверь со двора: «Ермолай Алексеич!..»

Лопахин. Сию минуту! (Быстро уходит.)

Варя, сидя на полу, положив голову на узел с платьем, тихо рыдает»[1298].

Авторская ремарка «пауза», часто используемая Чеховым, отмечает шокирующее нарушение первоочередной задачи драмы – непрестанного развития сюжета. Бездействие действует, а тишина говорит: что-то могло быть сделано или сказано, но этого не случилось. Возможное становится видимым и придает пьесе драматическую окраску. В рассказах и пьесах Чехова можно часто встретить такие неосуществившиеся возможности.

В рассказе «Враги», который мы уже упоминали, Чехов подробно описывает весь ужас упущенных возможностей. Богатый Абогин приходит к бедному доктору Кириллову – социальный статус врачей в то время был довольно низким, – чтобы попросить его приехать к его умирающей жене, но у Кириллова только что умер единственный сын. Потрясенный горем, которое подобным образом описать мог только Чехов, Кириллов не хочет оставлять жену одну. В конце концов он соглашается поехать. Когда они приезжают к Абогину, Кириллов видит богатое убранство его дома и отмечает признаки высокой культуры, недоступной ему. Он замечает снисхождение в голосе Абогина, когда тот высказывает свои модные, прогрессивные взгляды, характерные для представителей элиты.

Выясняется, что жена Абогина притворилась больной, чтобы сбежать с любовником. Оба мужчины, переживающие горе, могли бы проникнуться друг к другу сочувствием, но вместо этого Кириллов оскорбляется. Желание Абогина вытащить его из дома по ничтожному поводу в такой момент он трактует как выражение пренебрежительного равнодушия знати к тем, кто ниже их по статусу. Абогин не оставляет его оскорбления без ответа.

Если бы они сумели посочувствовать чужому горю, все могло бы сложиться по-другому, и им самим стало бы легче. «Но случилось иначе», – замечает Чехов. В то время как Абогин погрузился в свое горе, на лице Кириллова появилось «выражение горькой обиды, негодования и гнева». Он отказывается слушать, потому что это, как ему кажется, вновь сделает его слугой Абогина. «Зачем вы все это говорите мне? – спрашивает Кириллов. – Или вы думаете, что я еще недостаточно оскорблен? Что я лакей …?»[1299]

Абогин отвечает в том же ключе, после чего

«они продолжали наносить друг другу незаслуженные оскорбления. … В обоих сильно сказался эгоизм несчастных. Несчастные эгоистичны, злы, несправедливы, жестоки и менее, чем глупцы, способны понимать друг друга. Не соединяет, а разъединяет людей несчастье, и даже там, где, казалось бы, люди должны быть связаны однородностью горя, проделывается гораздо больше несправедливостей и жестокостей, чем в среде сравнительно довольной»[1300].

«Где, казалось бы», горе должно сближать страждущих, этого не происходит. В конце рассказа Чехов отмечает, что политическая (в данном случае классовая) ненависть проистекает из эгоизма несчастных, который влияет на нас всех. Последствия неспособности проявлять сочувствиеоказываются намного глубже, чем можно представить.

Солженицын: Россия, которая могла бы быть

В романах, вошедших в цикл Солженицына «Красное колесо», описываются не только исторические события, но и события контристории. В своих воспоминаниях «Угодило зернышко промеж двух жерновов» и самих романах он объясняет, что революционеры заставили русскую историю свернуть с пути, по которому она могла бы пойти, – пути реформ, способных мирно привести к созданию лучшего общества[1301]. Грусть, которую вызывают эти произведения, проистекает прежде всего из ощущения того, что все могло сложиться иначе. Момент, когда стало возможным публиковать его произведения в России, Солженицын считал еще одной исторической развилкой, очередным февралем 1917 года, ведущим к выбору одного из радикально отличающихся вариантов. Он надеялся, что его романы повлияют на этот выбор[1302].

Первый роман серии, «Август Четырнадцатого», состоит из двух частей, в которых описываются избранный путь и путь, который мог бы быть избран. Прежде Россия уже оказывалась на таком историческом перепутье. Когда террористам благодаря счастливому стечению обстоятельств и неверным решениям правительства удалось убить царя Александра II, они положили конец его крупным преобразованиям, равных которым в России еще не было. «Террористы – своим ли стадным инстинктом или каким-то дьявольским внушением – поняли, что именно теперь их последнее время