Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

[1867 года] нового стиля включительно, – объяснял Достоевский в письме другу, написанному 31 декабря. – Средним числом, я думаю, выходило планов по шести (не менее) ежедневно. Голова моя обратилась в мельницу. … Наконец 18-го декабря я сел писать новый роман». Он отослал первые главы для публикации, не зная, как будет развиваться сюжет, и, что видно из его записей, продолжал писать в этом же духе до конца. «Рискнул как на рулетке: “Может быть, под пером разовьется!”»[1317] Создание романа было похоже на рулетку не только потому, что на карту было поставлено слишком многое, но и потому, что развитие событий было не предопределено.

Вскоре Достоевский понял, что сумеет обратить в плюс эту необходимость, сделав центральной темой открытость времени. Разве существует лучший способ показать наличие множества возможностей у каждого мгновения, чем писать, не направляя персонажей к предопределенному финалу? Возможно, эту идею ему подсказало то, что его роман выходил в «Русском вестнике» вместе с «Войной и миром». Сочинение в процессе должно было инсценировать процесс жизни. Под «процессом» Достоевский понимал не просто последовательность развивающихся событий, а особый род последовательности, в которой каждый шаг может вести в нескольких направлениях.

И потому, когда в третьей части Ипполит читает свою удивительную исповедь, он открыто защищает понимание жизни как процесса, отмечая, что записал свои мысли в таком виде, в каком они к нему приходили. Ипполит писал свою исповедь так же, как Достоевский писал книгу, в которую она вошла. В этой исповеди содержатся наиболее часто цитируемые строки романа: «О, будьте уверены, что Колумб был счастлив не тогда, когда открыл Америку, а когда открывал ее …. Колумб помер, почти не видав его [Нового Света], и в сущности не зная, что он открыл. Дело в жизни, в одной жизни, – в открывании ее, беспрерывном и вечном, а совсем не в открытии!»[1318]

Намерение как процесс

Достоевский и Толстой не первыми обратились к поэтике процесса. Оба они были хорошо знакомы по крайней мере с тремя похожими произведениями: с «Жизнью и мнениями Тристрама Шенди, джентльмена» (The Life and Opinions of Tristram Shandy, Gentleman) Стерна, «Дон Жуаном» (Don Juan) Байрона и «Евгением Онегиным» Пушкина[1319]. Романы «Идиот» и «Война и мир» отличаются от своих предшественников, потому что используют поэтику процесса для передачи открытости времени. В «Тристраме Шенди» она используется для сатирического изображения стройных систем, претендующих на описание хаотичного мира и разума, подверженного бесцельным блужданиям. Байрон использовал этот метод для придания драматического эффекта импровизации. По мере того как песни появлялись одна за другой, читатели наблюдали за тем, как автор создает все новые и новые формы импровизации.

Более поздняя попытка Достоевского создать сочинение-процесс, «Дневник писателя», не только публиковалась с определенной периодичностью, но и приняла форму периодического произведения. Такие произведения время от времени прекращаются, но не заканчиваются. Очерк о деле Каировой демонстрирует, как преднамеренность может принимать форму процесса. Обнаружив, что любовник изменяет ей со своей женой (!) в квартире самой Каировой, она купила бритву, некоторое время сидела у двери квартиры, затем вошла внутрь и напала на женщину. Остановила ее проснувшаяся пара. Присяжных попросили решить, намеревалась ли Каирова убить жену любовника и совершила бы она убийство, если бы ей не помешали обстоятельства.

Достоевский утверждал, что на этот вопрос невозможно ответить, потому что в его основе лежит ошибочная идея намерения. В своем эссе «Опыт о человеческом разумении» (An Essay Concerning Human Understanding) Джон Локк подводит все действия к предшествующему им намерению, образовавшемуся в определенный момент времени. Конечно, мы можем изменить свои намерения и «не определять свою волю, не исследовав» необходимых фактов, но если мы вообще собираемся действовать, мы должны в какой-то момент прийти к намерению. Если никакого вмешательства не произойдет, «что воспоследует за этим, воспоследует цепью связанных друг с другом выводов, зависящих от последнего решения суждения»[1320][1321].

По мнению Достоевского, некоторые намерения не согласуются с теорией Локка. Они растягиваются во времени, никогда не бывают завершенными и не обнаруживаются в определенный момент времени. К примеру, намерение Каировой развивалось шаг за шагом, и каждое действие вело к принятию решения о последующем действии, но не о более позднем. В каждый момент у нее имелось сразу несколько вариантов выбора. Предпринятые ею действия проистекали не из предшествующего завершенного намерения, «последнего решения суждения», а развивались параллельно с незаконченным процессом, не направленным к предопределенной цели.

Достоевский вовсе не хотел сказать, что Каирова не знала, что делает. Наоборот, в каждое мгновение времени она прекрасно отдавала себе отчет в своих действиях, однако не знала, каким будет ее следующий шаг. Более того, Достоевский утверждал, что, если бы точно такая же ситуация повторилась, исход мог бы быть совершенно иным. Он обрисовывает несколько вариантов: возможно, Каирова поднесла бы лезвие к горлу жены, а потом испугалась и убежала. Или же могла нанести удар, а потом обратить лезвие против себя. Или же, «почувствовав первые брызги горячей крови, вскочила бы в бешенстве и не только бы докончила резать Великанову [жену], но еще начала бы ругаться над трупом»[1322]. Постепенно развивающийся процесс намерения открывал дорогу для всех этих возможностей и для многих других.

Неизбежности не существует. В заключение Достоевский пишет: «Все это могло случиться и выйти от одной и той же женщины, из одной и той же души, при одном и том же настроении и при одной и той же обстановке»[1323].

Одинаковые ситуации, ведущие к множеству разных исходов, – это и есть определение индетерминизма. Возможностей больше, чем реальных событий. Достоевский отстаивал открытость времени, а его поэтика процесса позволяет нам это почувствовать.

Поэтика процесса предполагает, что наше будущее не предопределено судьбой. Возможности разветвляются. Стесненные обстоятельства ограничивают выбор, однако позволяют существовать более чем одной возможности. Никогда не наступит момент, когда все встанет на свои места и все истории завершатся. Будущее, как и прошлое, представляет собой серию настоящих моментов, каждый из которых направлен в сторону множественных будущих мгновений. Потенциал времени никогда не истощается. «Ничего окончательного в мире еще не произошло, – писал Михаил Бахтин. – Последнее слово мира и о мире еще не сказано, мир открыт и свободен, еще все впереди и всегда будет впереди»[1324].

10. Что мы не ценим? Прозаика, скрытая на виду

Бог предпочитает невзрачных людей.

Вот почему он сотворил их так много.

Высказывание, приписываемое Аврааму Линкольну[1325]

Состоит ли жизнь в основном из крупных драматических событий