Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

воли. Жизнь, даже чисто физиологическая, станет коллективно-экспериментальной». Психика также перейдет под сознательный контроль, поэтому подсознание прекратит существование. Слепые наследственные процессы больше не будут происходить без человеческого вмешательства. Мы уже цитировали шокирующий вывод этого сочинения: «Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гете, Маркса. Над этим кряжем будут подниматься новые вершины»[1289].

Сталин: «Мы не связаны никакими законами»

При Сталине советская мысль становилась еще более волюнтаристской по мере того, как «механистический» марксизм уступал место «диалектическому». Механистический марксизм допускал существование детерминизма, ограничений действия и отсутствие индивидуальной свободы воли. Он мечтал об «отмирании государства».

Сталин обвинил своего противника Бухарина в приверженности к механистическим взглядам. Согласно бухаринской теории «равновесия», плановики могут действовать лишь в узких границах. Однако Сталин хотел перейти эти границы. «Наша задача не изучать экономику, а изменить ее, – заявлял он. – Мы не связаны никакими законами. Нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять. Вопрос времени будет решен людьми»[1290].

«Мы не связаны никакими законами»: когда Алексей Стаханов якобы добыл 102 тонны угля менее чем за шесть часов – в 14 раз больше и без того огромной нормы, – он стал олицетворением большевистской способности совершить на первый взгляд невозможное. Стахановское движение поощряло трудящихся к дальнейшим рекордам. Поскольку имело значение лишь общее количество производственных единиц, многие товары оказывались бесполезными. И без того недостижимые цели первой пятилетки, начатой в 1929 году, становились все более нереальными. Первоначально намеченный рост с 18 до 20 %, по словам Роберта Конквеста, «был достигнут единственно возможным способом – на бумаге»[1291]. Вскоре Сталин удвоил этот показатель, и развешанные повсюду плакаты с лозунгом «Даешь пятилетку за четыре года!» предусматривали достижение целей на год раньше, что и произошло.

Оказалось, что механистический марксизм включал «мистическое» представление о том, что прошлые условия определяют последующее развитие. Большевики не подвержены подобному фатализму. Постановление ЦК от 1936 года «О педологических извращениях в системе наркомпросов» отвергало «двухфакторную теорию» о том, что люди являются продуктом наследственности и воздействия среды. Эта «глубоко реакционная» идея отражала стремление класса эксплуататоров ограничить потенциальные права своих жертв. Помимо наследственности и среды, еще два фактора – образование и самообразование – способствовали достижению на первый взгляд невозможного[1292].

Если под человеческой свободой понимать не индивидуальный выбор, а коллективную способность достижения целей, тогда, каким бы странным это ни казалось, величайшим поборником свободы был именно Сталин. Поскольку сила коллектива (то есть партии) зависит от правительственной власти, государство следует как можно больше укреплять. Как же это укрепление соотносится с марксистской теорией об «отмирании государства»? Сталин объяснял: «Мы за отмирание государства. И мы вместе с тем стоим за усиление диктатуры пролетариата, представляющей самую мощную и самую могучую власть из всех существовавших до сих пор государственных властей. … Это “противоречиво”? Да, “противоречиво”. Но противоречие это … целиком отражает Марксову диалектику»[1293].

Чеховское бездействие

Задним числом все события кажутся неизбежными. В конце концов, мы все являемся продуктом того, что уже случилось, а не того, что могло случиться, и представлять другие возможности равно тому, чтобы представлять, что нас нет. К тому же документальные свидетельства остаются только после того, как события произойдут. Неудивительно, что нереализованные возможности кажутся несущественными, а несущественность предполагает невозможность. Мы видим то, что произошло, а не то, что могло бы произойти. Русские писатели, особенно те, кто верил в случайности и выбор, пытались отыскать способ вернуть ощущение наличия других возможностей и сделать то, что могло бы быть, более осязаемым.

Чехов особенно остро чувствовал упущенные возможности. Герои его произведений сожалеют о жизни, которую могли бы прожить. То и дело перед ними либо встают необъяснимые препятствия, либо они сами не предпринимают никаких действий, когда это следовало бы сделать. Итогом становится ощущение потери – одна из главных чеховских тем.

Грусть, которая охватывает при прочтении чеховских произведений, частично объясняется присутствием призрака утерянного счастья и упущенных возможностей. Благодаря намекам на существование иных возможностей и параллельного развития основного сюжета даже на первый взгляд простые рассказы обретают удивительную глубину. Для одного или для нескольких персонажей за каждой историей стоит призрак других возможных историй, и тени, отбрасываемые всеми этими нереализованными вариантами, сплетаются в проникновенный узор возможностей. Соединение реальной и возможной истории в единое целое определяет повествовательный стиль Чехова.

Героиня рассказа «На подводе», учительница в глухой провинции, живущая бедной и пустой жизнью, мечтает о других возможностях. Именно эти мечты, а не повседневные заботы, одолевающие ее, и образуют центр жизни Марьи Васильевны. Она встречает Ханова, красивого богатого мужчину, который слишком много пьет, постоянно мечется с места на место, словно пытаясь убежать от себя, и не «понимает этой грубой жизни». Она воображает, как стала бы заботиться о нем, будь она его сестрой или женой.

«Быть женой? Жизнь устроена так, что вот он живет у себя в большой усадьбе один, она живет в глухой деревне одна, но почему-то даже мысль о том, что и он и она могли бы быть близки и равны, кажется невозможной, нелепой. В сущности вся жизнь устроена и человеческие отношения усложнились до такой степени непонятно, что, как подумаешь, делается жутко и замирает сердце.

“И непонятно, – думала она, – зачем красоту, эту приветливость, грустные, милые глаза бог дает слабым, несчастным, бесполезным людям, зачем они так нравятся”»[1294].

Любой знакомый с творчеством Чехова сразу узнает этот отрывок по неповторимому стилю, свойственному только ему одному. Чеховский мир омрачен печальной таинственностью, и мы не можем понять, почему счастье так манит нас. Несколько чеховских рассказов заканчиваются утверждением, что жизнь «непонятна». В конце повести «Дуэль» фон Корен высказывает эту мысль один раз, а Лаевский трижды: «Никто не знает настоящей правды»[1295]. Пьеса «Три сестры» заканчивается тем, что сестры, упустившие казавшееся таким возможным счастье, жалуются, что им придется проживать жизнь, не понимая ее. Полк, являвшийся для них центром притяжения и романтики, покидает город под звуки веселой музыки, и веселье тоже, кажется, исчезает навсегда.

«Маша. О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…

Ирина. Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… …

Ольга …. Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!

Музыка играет все тише и тише»[1296].