Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

революция вообще не могла совершиться. Классовое сознание можно было принести рабочим только «извне. История всех стран свидетельствует, что исключительно своими собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское». В конце концов, Маркс и Энгельс были буржуазными мыслителями, и в России учение социал-демократии «возникло совершенно независимо от стихийного роста рабочего движения», став результатом «развития мысли у революционно-социалистической интеллигенции»[1281]. Говоря советским языком, «стихийность» должна уступить место «сознательности» (делай то, что говорит партия).

Ленин полемизировал с другими марксистами, утверждавшими, что невозможно построить социализм до появления необходимых производительных сил (или «уровня культуры»). В статье 1923 года «О нашей революции» Ленин осуждал самодовольных глупцов, которые «[с] бесшабашным фразерством и хвастовством … это бесспорное положение … пережевывают на тысячи ладов». Ленин возражал: «Что, если своеобразие обстановки поставило Россию … на грани … революций …?» «Что, если полная безвыходность положения, удесятеряя тем самым силы рабочих и крестьян, открывала нам возможность иного перехода к созданию основных посылок цивилизации, чем во всех остальных западноевропейских государствах?»[1282] Как отмечалось многими, Ленин придерживался в основном народнической позиции.

Если экономические предпосылки социализма отсутствуют, спрашивал Ленин, то «почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя, двинуться догонять другие народы?»[1283] Это предложение, как отмечали многие ученые, перевернуло марксистский экономический детерминизм с ног на голову. Вместо создания экономической «базы», определяющей «суперструктуру», включая и политику, Ленин предположил, что суперструктура способна сама создать базу.

Другие марксисты недоумевали: неужели это и есть марксизм? Маркс утверждал, что «не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание», а Энгельс был уверен, что «конечных причин всех общественных изменений надо искать не в головах людей … а в изменениях способа производства и обмена». Мыслители не могут ускорить историю, продолжал он. «Когда средства производства или сообщения действительно перерастут» условия, в которых они используются, только тогда следующая стадия станет «экономически неизбежной» и сможет возникнуть социализм[1284]. Марксисты, не поддерживавшие большевиков, не могли совместить ленинизм с учениями Маркса и Энгельса.

Царство свободы

Ленинский волюнтаризм не вяжется со знаменитым тезисом Энгельса, выдвинутым в сочинениях «Анти-Дюринг» (Anti-Dühring) и «Развитие социализма от утопии к науке» (Die Entwicklung des Sozialismus von der Utopie zur Wissenschaft) и заключавшимся в том, что, как только произойдет революция, человечество совершит скачок «из царства необходимости в царство свободы». Революция переделает весь мир по своему желанию.

С наступлением социализма, объяснял Энгельс, люди больше не будут вынуждены подчиняться законам экономики, а станут ими управлять. Избавившись от рынка с его «отсутствием плана … случайностями … анархией», человечество начнет контролировать экономическую деятельность при помощи центрального планирования. Освободившись от экономических уз, которые буржуазные экономисты считают неизменными, человечество достигнет такой производительности, о которой не может даже мечтать. Люди также смогут вырваться из оков природных законов. Вместо того чтобы подчиняться «внешним объективным силам» и «необходимости, наложенной природой и историей», человечество будет руководствоваться исключительно своей волей[1285].

«Тем самым человек теперь … выделяется из звериных условий существования и переходит в условия действительно человеческие. Условия жизни, окружающие людей и до сих пор над ними господствовавшие, теперь подпадают под власть и контроль людей, которые впервые становятся действительными и сознательными повелителями природы, потому что они становятся господами своего собственного объединения в общество. … И только с этого момента люди начнут вполне сознательно сами творить свою историю, только тогда приводимые ими в движение общественные причины будут иметь в преобладающей и все возрастающей мере и те следствия, которых они желают. Это есть скачок человечества из царства необходимости в царство свободы»[1286][1287].

Большевики довели идеи Энгельса до крайности. Они полагали, что случившееся в октябре 1917 года было не просто политическим изменением, одной из множества революций, а изменением отношения человечества со вселенной. Человечество прошло три качественные стадии. Животная стадия уступила место истории, которую затем сменило «действительно человеческое» существование. Эта схема была светским аналогом трехступенчатого перехода человечества из Эдема к истории падшего человечества и, наконец, к Царству Божьему. Главное отличие заключалось в том, что христиане помещали небесное царство в (вероятно, отдаленное) будущее, в то время как большевики после 1917 года воображали, что уже перенеслись в постисторический мир.

Понятое таким способом время определяет не просто события, которые произошли раньше или позже. Оно также качественно их изменяет. В большевистской философии будущее – то есть советское настоящее – радикально отличается от всех предшествующих периодов. Пока вы не поймете, что это различие считалось метафизическим, вы не сумеете понять по сути мистического представления о плановой экономике. В прежнем мире, управляемом рынком, силы господствовали над людьми, теперь же люди, наоборот, сами стали ими управлять. Любая торговая или предпринимательская деятельность, не контролируемая из центра, считалась не просто экономической уступкой, а предательством по отношению к самой истории.

Как мы уже знаем из пятой главы, после того как попытки построить коммунизм путем отмены денег и грубой силы привели к массовому голоду, большевики перешли к «новой экономической политике», разрешив в ограниченном количестве рыночную деятельность. Многие считали это решение предательством своих идеалов. И потому, возвращаясь к политике жесткого контроля, Сталин мог рассчитывать на восторженную поддержку. Насилие, которым сопровождались коллективизация и индустриализация, вновь разожгло революционный энтузиазм, отмечавший возвращение постисторической эпохи.

Троцкий: контроль над всем человеческим

Давайте вспомним знаменитый отрывок из сочинения Троцкого «Литература и революция», относившийся к тому, что будет создано в «царстве свободы». Человечество перестроит всю землю и само себя. «Нынешнее расположение гор и рек, полей и лугов, степей, лесов и морских берегов никак нельзя назвать окончательным. … Если в ера только обещала двигать горами …. Человек … будет серьезно, и не раз, исправлять природу. В конце концов он перестроит землю … по своему вкусу. У нас нет никакого основания опасаться, что этот вкус будет плох». Скоро «социалистический человек … будет командовать природой во всем ее объеме, с тетеревами и осетрами …. Он укажет, где быть горам, а где расступиться. Изменит направление рек»[1288]. Даже в последние годы существования Советского Союза вожди мечтали изменить течение северных рек. Подобное мышление объясняет невероятный ущерб, нанесенный природе большевиками.

«Коммунистический быт будет слагаться не слепо, как коралловые рифы, – продолжал Троцкий, – а строиться сознательно … направляться и исправляться. Перестав быть стихийным, быт перестанет быть и застойным». Сознательное планирование изменит все человеческое. «Дыхание, кровообращение, пищеварение, оплодотворение» будут подчинены «контролю разума и