Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон

стрелять, что только выстрелами и бомбами можно прервать реформы и возвратиться к революции». Убийство отца вынудило Александра III, «по широте характера способного уступать» и «по любви к России не упустившего бы ее верных путей», прибегнуть к авторитарной политике. «И снова и снова упускалось время», – заключает Солженицын[1303].

С твердой позиции и масштабных реформ Петра Столыпина, который с 1906 по 1911 год был премьер-министром, «мог начаться и начинался коренно-новый период в русской истории. … (Близким сотрудникам говорил Столыпин: “Еще 10–15 лет, и революционеры уже ничего в России не возьмут!”)»[1304]. Ленин был согласен с ним. Убийство Столыпина, которого могло бы не произойти, если бы он в тот день надел пуленепробиваемый жилет, позволило революционерам одержать верх.

«Выстрел – для русской истории нисколько не новый, – заключает Солженицын. – Но такой обещающий для всего XX века». Кроме внутренних экономических реформ, Столыпин планировал покончить с «территориальной экспансией» и заключить международное соглашение о разоружении. Этот план и его «программа переустройства России к 1927–1932 годам, быть может, превосходящая реформы Александра II, простерла бы Россию еще невиданную и небывавшую». Однако все, что «могло быть», было узурпировано большевизмом. «По иронии, первая их [большевиков] пятилетка в точности легла на последнее столыпинское распланированное пятилетие»[1305]. Читатели могут поразмыслить сразу о двух этих возможностях.

О контрасте между реальной Россией и Россией такой, какой она могла бы быть, то и дело говорится в цикле «Красное колесо». Тень возможного нависает над реальностью, а Солженицын неоднократно демонстрирует, что все могло бы быть совсем по-другому. В «Марте Семнадцатого», многотомном ежедневном отчете о первой революции 1917 года, описываются моменты, когда возможности уже свершились. Вместо того чтобы сосредоточиться на всей истории, Солженицын замедляет действие, создавая напряженное ощущение присутствия отдельных бесчисленных мгновений. Описывая прошлое не как завершенное событие в ретроспективе, а как череду напряженных настоящих мгновений, Солженицын позволяет нам ощутить пульс рождающейся истории – незапланированной, захватывающей и каждое мгновение открытой для множества возможностей.

Достоевский показывает нам облако возможностей

Достоевский, веривший в свободу воли, пытался найти способ сделать альтернативные возможности видимыми. С непревзойденным мастерством он описывает «критические мгновения» с совершенно разными возможными исходами. Совершит ли герой убийство, будет ли убит, покончит с собой, признается, выберет грех или веру? Возможности нависают над мгновением, словно облако. И в итоге осуществляется одна из них, не всегда самая вероятная. Если ситуация повторится, исход может быть иным.

В такие мгновения ощущение настоящего усиливается. Когда Дмитрий заносит над головой отца пестик, размышляя, убить его или нет; когда Настасья Филипповна швыряет в огонь тысячу рублей и побуждает Ганю унизиться, пытаясь их достать; когда Раскольников подумывает о том, чтобы выбежать из комнаты, где он убил двух женщин, – во все эти критические мгновения читатели ощущают их открытость. Это напряженное ощущение говорит о том, что мы осознаем наличие множества возможностей.

Достоевский также нашел способ описать это облако возможностей напрямую. Для этого он часто использует рассказчика, любителя вмешиваться в чужие дела, обладающего неполной информацией. Не зная точно, что произошло, рассказчик предполагает различные возможности. Факты противоречат друг другу. «Некоторые уверяют», «другие утверждают», «абсурдно предполагать», «по слухам», «в клубе говорили» – эти и подобные выражения предполагают наличие множества вероятных сценариев развития событий. Обычно Достоевский не уточняет, что произошло в действительности, и облако возможностей не рассеивается. Суть в том, что любое из этих событий могло бы произойти.

В романе «Бесы» несколько персонажей навещают безумного «провидца» Семена Яковлевича. Когда они уходят, Ставрогин и Лизавета Николаевна сталкиваются (или могли бы столкнуться) в дверях.

«Я видел, как они столкнулись в дверях: мне показалось, что они оба на мгновение приостановились и как-то странно друг на друга поглядели. Но я мог худо видеть в толпе. Уверяли, напротив, и совершенно серьезно, что Лиза, взглянув на Николая Всеволодовича [Ставрогина], быстро подняла руку, так-таки вровень с его лицом, и наверно бы ударила, если бы тот не успел отстраниться. Может быть, ей не понравилось выражение его лица или какая-нибудь усмешка его, особенно сейчас, после такого эпизода с [ее женихом] Маврикием Николаевичем. Признаюсь, я сам не видел ничего, но зато все уверяли, что видели, хотя все-то уж никак не могли этого увидеть за суматохой, а разве иные. Только я этому тогда не поверил. Помню, однако, что Николай Всеволодович во всю обратную дорогу был несколько бледен»[1306].

«Мне показалось», «может быть», «уверяли совершенно серьезно»: лично я ничего не видел, но другие утверждали, что видели, однако все этого видеть не могли, а только некоторые, да и то не точно. Это царство возможностей. Возможностей предположенных и тут же отвергнутых, одних оговорок, нагроможденных на другие, вероятностей подтвержденных, затем отвергнутых и снова подтвержденных, сомнительных свидетельств по поводу того или иного факта, когда рассказчик понятия не имеет, чему верить. Он не поверил этим слухам «тогда», но умалчивает о том, верит ли он им сейчас, и если да, то насколько надежным является это утверждение?

Но что еще более удивительно, «действие», которое могло или не могло произойти, представляет собой пощечину, которая почти случилась. Произошло ли это недействие или нет? Если да, то у него могли быть иные мотивы: одни подтвержденные, а другие, вероятно, неизвестные.

Подобная риторика открывает возможности для множества разных вариантов. Суть не в том, какой из них реализовался на самом деле, а в том, что любой из них или даже сразу несколько могли случиться. Мы видим не просто факт, а облако возможностей. И именно это и есть время, пусть даже в некритические мгновения.

Толстой: развитие

В романе «Война и мир» большое внимание уделяется случайностям, которые делают невозможными «научные» предсказания. Перед Бородинским сражением князь Андрей спрашивает: «А что нам предстоит завтра? Сто миллионов самых разнообразных случайностей, которые будут решаться мгновенно тем, что побежали или побегут они или наши, что убьют того, убьют другого»[1307]. То, что случится, решается «мгновенно», а не заранее, и потому каждое мгновение имеет значение. Это не автоматическое производное предыдущих мгновений.

Для Толстого сам жанр романа являлся вызовом в изображении случайности. Откуда ей взяться, если события романа обусловлены не только прошедшими событиями, но и последующими? Случайности должны подчиняться структуре, представленной как единое целое, когда роман завершится. Осмысливая эту структуру, читатели поймут, почему то или иное событие должно было случиться. Время раскрывает то, что уже было предопределено, что уже случилось в будущем.

Иными словами, сам факт, что романы обладают структурой и развязкой, то есть финальным моментом, когда все